едостоин ни вашего 
покровительства, ни моей пощады.

Метакса продолжал пригашивать пожар и раздумчиво втолковывал паше:

— Может быть, неприятели его оговорили. Он, как и все консулы, знал о войне с 
Францией и тесном союзе России и Турции. И он предуведомлен был о приезде 
эскадр. Зачем уезжать? Он и остался, будучи уверен, что будет уважен, как 
чиновник союзной державы. — Сейчас уже в голосе посланника зазвучало возмущение.
 — А его ограбили, он, скованный, сидит на галере. Сей поступок оскорбляет 
лично государя императора и всю Россию. Тем самым доказывается неприязнь к 
русским вообще.

Али заволновался. Он прекрасно представил последствия гнева великой державы.

— Неправда! Я русских люблю, я уважаю храбрый сей народ. Вашему князю Потемкину 
имел я случай оказывать важные услуги. Вот был человек! — с неподдельным 
восхищением воскликнул паша, подняв вверх ладони. — Он умел ценить меня. В 
своих письмах объяснялся как с истинным другом. Я получал от него драгоценности,
 подарки. Жаль, что их нет со мной, я бы их показал. — Али-паша склонился перед 
Метаксой и доверительно прошептал: — Потемкин был великий, необыкновенный 
человек. Он знал людей, знал, как с ними обходиться. Ежли бы он был жив, ваш 
адмирал так бы не поступил со мной.

— Будьте уверены, что князь Потемкин принял такое же участие в российском 
консуле, как адмирал Ушаков.

Консул не есть частное лицо, он доверенная особа государя и принадлежит целой 
России. Кто его оскорбляет, тот оскорбляет всех русских.

Паша налил две чашки напитка из стоящего на серебряном подносе кувшина и одну 
пододвинул Метаксе. Устало сказал:

— Хорошо. Я освобожу консула, но адмирал Ушаков должен отступить от Парги и не 
вмешиваться в мои дела.

— Он не может этого, не подвергая себя гневу императора. Он обязан защищать 
паргистов. Ведь они, перейдя от венецианцев к французам, подняли флаг 
объединенных эскадр. Адмирал Ушаков и товарищ его Кадыр-бей не могут не 
признать их независимыми. Они сами обнародовали в своих воззваниях сей призыв. 
Иначе их почтут вероломными.

— Да, я сам оплошал, — покачал головой Али. — Надо было ускорить взятие Превзы 
на пять дней. Тогда и Парга была бы моя. Я бы не посмотрел на неприступность ее 
и атаковал бы с моря. — Подумав, доверительно спросил у Егора: — Скажи 
откровенно, кто у него любимец. Я бы не пожалел двадцать тысяч венецианских 
червонных тому, кто уговорит адмирала отказаться от Парги.

Имей он дело с посланцем Константинополя, со своим соседом, пашой — это 
возымело бы действие, но Метакса лишь усмехнулся:

— Адмирал наш всех равно любит, но особенно тех, кто усердствует в служении 
императору. Впрочем, я могу уверить вас, что ни один чиновник русский ни за 
какие деньги не примет на себя такие препоручения и никто не уговорит сделать 
поступок, противный данной инструкции и собственной совести.

Али сокрушенно покачал головой и несколько растерянно обратился к Метаксе:

— Что же мне делать? Дай совет.

— Ни возраст мой, ни положение не позволяют мне этого. Вы славитесь умом и 
примите решение сами. Ясно, вы не захотите из-за Парги поссориться с 
императором и впасть в немилость у султана. Вам необходимо сблизиться с 
адмиралом Ушаковым, военное искусство и слава которого вам хорошо известны, 
отправить Ламброса к русским, примириться с Паргой и приказать своим войскам не 
причинять ей никакого вреда.

— О, да ты требуешь невозможного.

Али встал, не обращая внимания на Метаксу, заходил из угла в угол. Морщины 
собрались на его лбу, он кусал губы, ломал в пожатии пальцы, замирал, снова 
ходил затем резко остановился перед Егором.

— Консула Ламброса отправлю завтра утром, войска и продовольствие начну 
собирать, от меня послан и подарок, повезет мой ближайший советник 
Махмут-эфенди. — Хлопнул по плечу Метаксу и, взглянув в глаза, сказал: — Я знаю,
 сила Ушакова и в том, что он умеет подбирать верных ему служителей.




«Главный пункт предприятий ваших»


К концу ноября