акова, но еще ему 
нестерпимо хотелось разгадать загадку этого человека. Ясно было, что он деспот, 
тиран, но как собрал он под свою руку столь обширные владения, отчего 
покорились ему многие свободолюбивые племена? Чего он боится? На что надеется? 
Можно ли иметь с ним дело? Он видел, как опускали глаза жители, которых 
встречал он, как боязливо жались они к стенам, завидя воинов Али. Одеты они 
были небрежно и неряшливо. Да и зачем беспокоиться о своей одежде, если у тебя 
сегодня есть голова, а завтра — нет. Вид их был унылый и обреченный. «Уныние, 
страх, рабство и убожество, — подумал он, оглядывая дома и жителей. — Иго, под 
которым они стонут, полагает врожденную пылкость и гений, заглушает в них все 
благородные способности и погружает в бесчисленное отчаяние. Нет, нет! — 
воскликнул он про себя. — Счастливый климат и плодородные земли не могут 
составить блаженство человека, когда достоинство его унижается ежедневно 
несносною неволею».

Он зашел в церковь святого Харлампия, в которой тускло мерцала лампадка и 
молилось несколько старушек. Он горестно подумал: «Могут ли новейшие греки без 
душевного содрогания вспомнить, что предки их озарили Европу просвещением, 
оценили ее законами, украсили художествами, тогда как сами они были несчастны, 
гонимы, угнетены, должны томиться в оковах тяжкой неволи...»

Тяжкие думы были прерваны посланцем паши, который прибежал приглашать его к Али.


— Ну вот, теперь мы одни, и я хочу сохранить твои силы, — по-приятельски 
обратился Тепелен к Метаксе. — Вижу, ты изучаешь меня, хочешь узнать истинные 
помыслы мои, доложить своему адмиралу. А я их и не скрываю. Единственно, не все 
хотел говорить при этом султанском каймакане. Не люблю я их, этих 
константинопольских греков. Они за деньги кому хочешь служить будут. Вот ты — 
другое дело, ты честен и искренен и служишь не за деньги, — польстил Али. — Я 
знаю, ты худо обедал, тебя рвало, знаю отчего. Знаю все, но я тут совсем не 
виноват. Превзяне сами навлекли на себя гнев, действуя заодно с французами.

Али-паша остановился у телескопа, захваченного в квартире французского консула. 
Повертел что-то, заглянул в него с обратной стороны и выругался на слуг: «Не 
могут обращаться с хрупкими и мудрыми вещами. Все, за что ни возьмутся, 
испортят!»

Метакса хотел подсказать, с какой стороны надо смотреть в телескоп, но вовремя 
спохватился — этим унизил бы самолюбивого пашу. А Али вдруг из толстого 
добродушного хозяина, мирно беседующего с гостем, превратился в грозного и 
неприступного восточного вельможу.

— Адмирал ваш худо знает Али-пашу и вмешивается не в свои дела. Я имею ферман 
от Порты, коим предписывается мне завладеть Превзою, Паргою, Виницею и Бутринто.
 Земли эти составляют часть материкового берега, мне подвластного. Он — адмирал,
 и ему предоставлено право завоевания одних островов. Какое ему дело до нашего 
берега? Я сам визирь султана Селима и владею несколькими его областями. Я ему 
одному обязан отчетом в моих деяниях и никому другому не подчинен. — Али 
ледяным взором обдал Метаксу и твердо закончил: — Я же мог занять Святую Мавру, 
но увидел, что флот ваш подошел и отступил. А ваш адмирал! — Гневный цвет паши 
в это время сравнялся с цветом его фески. — Не допускает меня овладеть Паргою! 
Что он думает... — Али не окончил фразы и внимательно посмотрел на посланца 
Ушакова, как бы выбирая мгновение, чтобы отдать команду для расправы с неверным.
 Егор собрался, решил окончить миссию, а может быть, и жизнь, достойно. И 
твердо, хотя и сдержанно ответил:

— Вашему превосходительству стоит только отписать обо всем адмиралу Ушакову и 
сообщить копию с султанского фермана, и он, конечно, сообразится с данными в 
оном предписании. Адмиралу вовсе неизвестны предписания касательно берега.

Али-паша завертел зрачками точно так, как его охранители. Метаксе даже 
показалось, что он заскрежетал зубами.

— Я никому не обязан сообщать султанские ферманы.

Не потому, что я чего-нибудь страшусь, я страха не знаю, но я не хочу поссорить 
турок с русскими. Мне от этого пользы никакой не будет... Я вам это говорю...

В голосе Али появилась какая-то неуверенность, и Метакса решил ее укрепить.

— Поверьте, ваше превосходительство, но адмирал Ушаков не имеет сделать вам ни 
малейшего оскорбления. Напротив, он желает снискать дружбу вашу. Но поступка 
вашего с консулом Ламбросом он терпеть не может и не должен.

Али заходил по комнате, заложив руки за спину. Чувствовалось, что он напряженно 
думает.

— Ламброс виноват кругом. Он же знал, что я нападаю. Зачем не убрался на 
острова? Зачем он давал советы французам? В доме Ламброса злодей Христаки 
проводил совещания с французами. Ламброс — изменник! Он