отнятия крепости у 
французов? Не поднимут ли они через своих агентов, как только мы уйдем, новое 
восстание, не сорвут ли флаг наш?

Греки опять заволновались. Аристократ Мавроянис, властно подняв вверх руку, 
потребовал тишины.

— Гарнизон надо оставить большой! И не против французов. Они вряд ли сунутся, 
сила эскадры господина адмирала им известна. А против черни и тех, кто 
подстрекаем французскими богохульниками, захватил земли наши и сейчас зарится 
на имущество высокородных и достойных граждан острова.

— Господин Мавроянис, — довольно неучтиво для собственного сана перебил 
высокородного Дармарос. — Жители нашего острова действия русской эскадры 
поддержат и французам не позволят снова воссесть в крепости Китиры. Посему 
оставлять союзный гарнизон большой здесь не следует. Сами управимся. А 
господину Ушакову войска еще понадобятся для взятия Корфу и других островов. Мы 
же у себя управимся, ежели не будут допускать одни люди перед другими 
чванливости, заносчивости и нечестного ограбления под видом закона. Да, если 
поступятся отдельные граждане своими привилегиями для общего блага.

Мавроянис и Ушаков с удивлением взглянули на священника. Правда, каждый увидел 
и услышал его по-своему. Нобиль захлебнулся от гнева: французская зараза 
проникла даже в церковь. Адмирал воочию увидел, что есть, на кого опереться на 
этом острове, есть понимающие его замыслы, есть верные друзья у него среди 
греков. Попросил принести его «пригласительные письма». Торжественно зачитал их,
 передал Дармаросу тексты, переведенные на греческий. Обратился на прощание:

— Мы на ваших обывателей и на вас надеемся. Благодарим за то, что помощь хотите 
оказать. Вместе французов изгонять будем. К первым числам октября весь отряд 
морской подойдет. Вот тогда и выступайте. — При выходе задержал Дармароса, 
посмотрел долго и внимательно в его глаза, как бы почувствовал исходящую из 
того духовную силу и преданность, тихо, с признательностью сказал: — Спасибо, 
отче! Паству свою наставляешь по-божески, возвышенно и благородно. Чувствую, 
что друзьями расстаемся, друзьями встретимся и после победы. Помолись за успех.

— Да будет так во имя отца и сына и божьего духа. Аминь! — по-русски закончил 
Дармарос. Ушаков только руками развел, не удержался, обнял священника.

К вечеру велел собрать командиров. Корабли сблизились, на шлюпках подъехали 
турецкие и русские капитаны. Картографы еще в Константинополе вычертили карту, 
протянули один за одним вдоль греческого побережья Ионические острова. Ушаков 
подошел к карте, разгладил ладонью лист и четко, как бы отдавая приказ, стал 
говорить:

— С сего дня начинаем самое главное наше предприятие — освобождение островов. 
Отряд капитана Сорокина посылаем во вспомоществование англичанам к Египту. Вся 
остальная эскадра медленно вдоль островов движется и отсылает впереди себя 
небольшие отряды для начала боевых действий и сигнала местным жителям. На 
Китиру и Закинф под командой капитан-лейтенанта Шостака отряд идет. Один 
линейный корабль и два фрегата русской эскадры, а также турецкий фрегат под 
общей командой капитана 2-го ранга Поскочина направим в Кефаллонию, такой же 
объединенный русско-турецкий отряд: два линейных корабля и два фрегата — 
направляем на остров Левкас под началом капитана Дмитрия Николаевича Сенявина. 
Греческие повстанцы выступают одновременно с появлением кораблей наших. На 
Китире Дармарос сие обеспечит, на Закинфе — граф Макрис, на Кефаллонию мы 
направляем капитан-лейтенанта Ричардопулиса, на Левкасе нас тоже ждут. Итак, 
следует десанты высадить, ежели не удастся с ходу овладеть островом — оттеснить 
с помощью повстанцев французов в крепость, осадить их и, ожидая подхода эскадры,
 устроить бомбометание. Эскадра своими пушками дело завершит. Затем все под 
Корфу двинемся. Я сей план предварительно согласовал с адмиралом Кадыр-беем и 
посему выступаю от нас двоих совместно.

Осанистый и крепкий Кадыр-бей покивал головой в сторону Ушакова уважительно. С 
ним у Федора Федоровича сразу как-то заладилось. Кадыр-бей был внимателен, 
старался понять замысел, не чванился, на первенство русского адмирала не 
обижался. Ушаков же своим главенством, определенным с согласия султана, не 
давил, не кичился, советовался в главном и зато ощущал постоянно дружелюбие 
турецкого флотоводца. Не то был его заместитель, вице-адмирал, или, по-турецки, 
патрона, Шеремет-бей. Томара уведомил Ушакова, что Шеремет весь купается в 
английском золоте. Но Шеремет-бей не только английским золотом упивался. Он 
всякое золото любил. Не был он ни рабом старых обычаев, ни горячим сторонником 
замышляемых Селимом III реформ. Был он просто хищник, вурдалак у султанского 
трона, воплощение коварства и зависти. Ни на минуту не сомневался он, что и 
другие живут по таким же законам. И еще ему хотелось занять место Кадыр-бея. 
Тогда, может быть, и он смирился бы с Ушак-пашой, но сейчас всячески хотел 
столкнуть двух адмиралов, досадить им и вредить Кадыр-бею во всем. Решил 
доносить на него в Стамбул, если он будет в чрезмерном согласии с Ушаковым. 
Доносить и тогда, когда они придут в столкновение. Порта должна быть недовольна 
Кадыр-беем. Кадыр-бей должен быть недоволен Ушак-пашой.