уг все затихло. В левом 
ее углу послышался металлический стук. Нет, то был не барабан, а большой котел, 
который несли два человека. Впереди них шел в кожаном переднике с оловянными 
украшениями громадный турок. Он махал плеткой и что-то выкрикивал. Все идущие 
навстречу сторонились, прижимались к стенам и пропускали его. Ушаков с вопросом 
взглянул на драгомана.

— Янычары, — негромко пояснил он.

— А котел зачем?

— Ну, котел — штука важная, и похлебка у них серьезное дело. Даже полковник 
называется Чор-бадже, или разливатель похлебки. Котел же почитается у них за 
знамя. Когда они выносят его из казармы — это начало какого-то отчаянного 
предприятия. Что-то и сегодня затеяли.

Ушаков знал, что янычары большую силу при дворе имели, своевольничали, 
навязывали даже султану решения свои.

— Пошто султан не оградит себя от их разбоя, не разгонит непокорных?

Драгоман в страхе замахал руками:

— О том и думать нельзя. Они окружают султанский трон. А трон сплошь сделан из 
золота и жемчугом осыпан. Его охранять надо.

— Богат султан?

— Богат, великолепен. — Драгоман опять склонился к уху и жарко зашептал: — 
Богат, но слаб. Все больше его раздирают янычары, самовластные паши, 
бессовестные слуги. Да и сам все время опасается за свою жизнь, ожидая удара от 
родственников. Потому часто здесь братоубийственная резня бывает. Один из 
дервишей, что здесь святыми почитаются, писал: «Монарх уважает и допускает 
братоубийство, если речь идет о троне... Врага надо убить, а потом устранить. 
Каждый должен испольвовать те обстоятельства, которые назначила ему судьба».

— Подобные рассуждения, однако, ужасны и противны разуму нашему христианскому.

— Противны, но таковыми являются, и мы их не переделаем, да, кроме того, сами в 
подчиненном и угнетенном состоянии находимся. Нынешний султан сию темноту и 
невежество хочет рассеять, многое на европейский лад перевести. Но позволят ли 
ему обстоятельства и время сие сделать?

Федор Федорович рассуждал про себя, что время для изменения порядков султан 
выбрал неважное. Войны, раздоры, страхи всякие...

А перед мечетью происходило что-то непонятное. Вдруг закружились в вертушке 
черно-желтые живые столбы. Ушаков стал всматриваться и различил, что то люди, 
одетые в темные накидки и белые юбки. На головах у них возвышались 
темно-коричневые колпаки. Они приостановились и плавным шагом пошли за ведущим, 
наверное, старшим, что был в зеленой накидке и зеленом колпаке. Образовав круг 
и сделав поклон друг другу, они сбросили накидки и вознесли вверх руки. 
Зазвучали флейты. Ударили бубны.

— То танец пляшущих дервишей — мевлян. Секты божьих людей, как они себя 
называют.

Дервиши кружились все быстрее и быстрее, их юбки превратились в сплошные 
колокола. С места они не двигались и вращались, как запущенные чьей-то рукой 
волчки. Даже у Ушакова закружилась голова, а он-то всякие качки выдерживал не 
морщась. Дервиши же кружились бешено. Было удивительно, что они не спутались, 
не разорвались на куски, не разлетелись в разные стороны. Музыка стала утихать. 
Остановился и затих один дервиш, другой. Юбки, как лепестки цветов, опали. 
Кто-то что-то заунывно читал. Наверное, молитву. Снова музыка и снова круги, 
снова вращение. «Салям алейкум!» — выкрикивает один. Ему вторят: «Алейкум 
салям!»

— Поедем! Они еще долго танцевать будут. Но то не танцы, а они таким образом с 
их аллахом душой соединяются...

Каких только верований и обычаев не насмотрелся Ушаков! Каких только обрядов не 
попадалось ему на дорогах! И их уважать надо, не издеваться, не глумиться, ибо 
лишняя злоба появится, сопротивление возрастет.

— А вот еще заглянем в одно место, которое вряд ли где в другом мире свидите. 
То знаменитый константинопольский базар. Самый большой крытый рынок во всем 
мире.

Базар действительно представлял зрелище незабываемое. Тысячи лавочек, лотков, 
прилавков тянулись улицами под крышей. Горами лежали фру