ты, высились лепешки, 
висели туши баранов, стояли в мешках горох, пшеница, фасоль, свешивались с крыш 
связки красного перца. Пахло табаком, брынзой, яблоками, пряностями и кофе. 
Кофе пили в маленьких кофейнях без сахара и молока, выкуривая одновременно 
длинные трубки. Блестели медные подносы и серебряные кинжалы, тускло 
отсвечивали керамические вазы, красной темнотой бархатились ковры. Но пуще 
всего поражали улочки золотых рядов, где рядом с каждой лавкой стояли по 
двое-трое охранников. Да и было что охранять. Связки золотых цепочек, колец, 
серег, медальончики и браслеты, броши и перстни ослепляли и завораживали.

Богата Османская империя, много собралось под ее крышей драгоценностей и 
сокровищ, но не спасало ее золото от ударов судьбы. Тут же рядом, в двух шагах, 
самая нищая нищета. Обезображенные, в коросте старики, искалеченные девочки, 
спящие прямо на мостовой, слепцы, калеки — все свилось в омерзительный клубок 
бедности и убогости. Шныряли тут и всякие подозрительные типы. Уворовать грехом 
не считалось, но попадись — пощады не будет. Вон идет по базару полицейская 
стража, и если обнаружит фальшь и некачественный товар, особенно у булочников и 
лепешников, — пойдут гулять палки по пяткам торговца. И вот уже и расправа. 
Прибивают за ухо гвоздем к стене проштрафившегося продавца.

— Бедняга будет так висеть день или даже два. Но в общем это наказание не 
жестокое, отеческое. Голова-то на плечах остается.

Ушаков покачал головой.

Носильщики по знаку драгомана повернули назад из этого шумного, сверкающего, 
грязного человеческого крошева.

— В базар далеко входить не надо. Там можно заблудиться и пропасть навеки, — 
намекая на разные тайны, сказал драгоман. — Однако посмотреть его надо. Здесь, 
на базаре, рождаются многие слухи и шумы городские. Тут богатеет богатство и 
оттачивает свои ножи разбой.

Носильщики потихоньку выносили носилки из-под крыши. Ушаков вглядывался во все 
внимательно, хотел запомнить, понять, разобраться. Многое же было ему 
совершенно непонятно и чуждо.

Потом ездили еще долго, пересаживались в карету, затем снова в носилки. 
Смотрели и великолепную Софию, Сулейманию. Ко многому вблизи удалось подойти, 
от другого держались подальше. Узнал он о великом зодчем Синане.

— А вот эти стены ужасны и зловещи для многий. То страшная Еди Куле — 
Семибашенная крепость. В ней исчезли навсегда многие султаны и знатные османы, 
а они себя только так и кличут: османами. Турки-то — простые крестьяне. А 
вельможи, янычары, знатные люди только османами зовутся. Дак вот в том самом 
Семибашенном замке вместе с османами и ваш знаменитый посланник Обресков сидел, 
а потом, убоявшись кары, его отпустили.

Опять думал Федор Федорович о превратностях человеческой судьбы, о долге, что 
для него и вот для Обрескова превыше всего. О том, что не отступил тот, не 
сдался, не склонился, не предал. Не знал, правда, сам, как судьба сложится у 
него потом. Могли ведь и не заметить, не отметить после войны. Награды-то 
нередко в Отечестве получают те, кто поближе к вельможным покоям, к высоким 
знакомствам. Ну да ладно, бог с ними, с наградами. Они придут.

— Ну что скажете, господин адмирал, про сей город? — Драгоман пытливо посмотрел 
в непроницаемое лицо. Ушаков молчал, думал. Отсюда, из этого города, будут 
исходить приказы и распоряжения его новых союзников. Тут будут утверждаться 
союзные договоры. Не все понятно и близко его сердцу здесь. Честно говоря, 
многое и противно его душе. Но это ныне союзники, а значит, с ними надо быть 
снисходительными, понимать их. И то, что он посмотрел этот город, вдохнул дым 
его костров, услышал молитву с минарета, увидел бешеный танец дервишей, постоял 
у разрушенной константинопольской стены, восхитился великим мастерством зодчего 
Синана, с трудом выбрался с базара, ощутил душевную свирепость янычар и 
какую-то обреченность в этой их показной неустрашимости, — наполнило его новым 
знанием и пониманием того, что он еще не знал.

— Хорошо, что подивились на великолепие и руины. Мыслей будет больше. Да и 
знать много, в этих краях находясь, следует. Спасибо тебе, поблагодари султана, 
ежели от него сие исходит. А я с нетерпением жду, когда в Адмиралтейство 
поведут смотреть. Я ведь по этой части больше... — И он, закашлявшись, 
отвернулся в сторону Босфора.




В Терсане


Федор Федорович ждал не дождался, когда пригласят посмотреть его турецкий флот. 
Одно дело, когда тебе с ним сражаться надобно, тогда выс