Всегда радостная, оживленная и светлая, Беневская была на этот раз 
задумчива и печальна. Молчаливый, немного угрюмый Моисеенко, по обыкновению, 
говорил очень мало. Я долго рассматривал все возможности предполагаемых 
убийства и бегства. Когда я кончил, наступило молчание.
     Мы не находили темы для разговора: деловая сторона была исчерпана до конца.
 Но мы и не расходились. Наконец Беневская подняла свои голубые глаза:
     — Значит, завтра?
     — Да, завтра.
     Она примолкла опять. После долгого промежутка, Моисеенко сказал:
     — Ты вернешься в Москву?
     — Да, в Москву.
     Мы опять замолчали. Тогда я простился с ними и пошел на условленное 
свидание к Калашникову, Двойникову и Назарову в Уяздовские аллеи.
     Я издали заметил их. Все трос были одеты порусски и резко выделялись 
своими картузами и сапогами бутылками на улицах Варшавы. Назарову шел этот 
костюм. Высокий, сильный, стройный — он казался в нем еще стройнее и выше 
ростом. Двойников — маленький, скуластый и черный, сильно напоминал по типу 
московского фабричного, каким он и был на самом деле. Калашников — высокий 
студент с бледным лицом, в пенсне, видимо, чувствовал себя неловко в 
непривычном костюме. Мы гуляли в Лазенках. Двойников говорил, волнуясь:
     — К такому делу в чистой рубашке нужно… Может, я еще не достоин за 
революцию умереть, как, например, Каляев. Что я в жизни видал? Пьянство, ругань,
 побои. Как я, значит, из черносотенной семьи и отец у меня черносотенный, — 
чему он мог меня научить? А в терроре будь, как стеклышко, иначе нельзя. Правда 
ли, Федя?
     Федя (Назаров) не отвечал. Высоко подняв голову, он смотрел вдаль, на 
полузамерзший пруд и белую статую Яна Собесского. Я спросил:
     — О чем ты думаешь, Федя?
     — Так, ни о чем. Если сказано, что убить, — значит, нужно убить… Сколько 
народу он загубил…
     Калашников говорил только о подробностях убийства. Он был наиболее 
ответственным лицом всего предприятия: на квартире, встретив Татарова, он 
должен был сыграть первую роль, — нанести первый удар. На его ответственности 
лежало устроить бегство Двойникову, Назарову и себе.
     На следующее утро я позвонил у квартиры Татарова.
     Мне открыла его мать, седая старуха. Я спросил, дома ли Николай Юрьевич?
     — Дома, зайдите сюда.
     Я прошел в невысокую, длинную, уставленную цветами, залу. Я ждал недолго. 
Минут через пять на пороге появилась плотная, очень высокая фигура Татарова. 
Увидев меня, он смутился:
     — Чем могу вам служить?
     Я сказал, что я проездом в Варшаве; что все члены следственной комиссии, 
кроме Баха, тоже в Варшаве; что необходимо устроить еще раз допрос; что мы 
хотим дать ему, Татарову, полную возможность защититься; что получены новые 
сведения, которые сильно могут изменить его положение, и что, наконец, товарищи 
поручили мне зайти к нему и спросить, желает ли он явиться в комиссию для дачи 
дополнительных показаний.
     Татаров сидел против меня по другую сторону небольшого круглого столика; 
он сидел, опустив глаза и заметно волнуясь: на щеках у него выступили красные 
пятна, и руки его сильно дрожали.
     — Я ничего не могу прибавить к тому, что я говорил и писал, — ответил он 
мне.
     Я сказал, что есть новые факты. Так, например, мы слышали, что он в свою 
защиту приводит указание на другого, по его сведениям, провокатора.
     — Я хотел лично услышать от него обвинение против Азефа. Татаров сказал:
     Да, здесь печальная ошибка. Я справлялся. В партии есть провокатор, но не 
я, а так называемый «Толстый» (Азеф).
     Я спросил:
     — Откуда у вас эти сведения?
     Татаров сказал:
     — Эти сведения достоверны. Я имею их непосредственно из полиции. Им можно 
верить.
     — Как из полиции?
     — Моя сестра замужем за приставом Семеновым. Я просил его, в виде личной 
услуги, осведомиться о секретном сотруднике в партии. Он справлялся у Ратаева. 
Ратаев сказал, что провокатор — «Толстый».
     Татаров повторил мне то, что сказал раньше Крилю и Фриденсону и что я 
считал клеветой на Азефа и оскорблением боевой организации.
     Тогда я сказал:
     — Сегодня вечером на улице Шопена состоится заседание комиссии. Вы 
придете?
     Татаров взволновался еще более:
     — А кто там будет?
     — Чернов, Тютчев и я.
     — Больше никого?
     — Никого.
     — Хорошо. Я приду.
     В передней он заглянул мне в глаза, покраснел и сказал:
     — Я вас не понимаю. Вы подозреваете меня в провокации, значит, думаете, 
что я в любой момент могу выдать вас. Как вы не боялись прийти ко мне на