из тысячи грудей, и молва упорно считает генералгубернатора убитым.
    Пусть это ликование будет утешением погибшему товарищу, сделавшему все, что 
было в его силах.
    Боевая Организация Партии Соц.Peв.»
     
     Типография Московского Комитета П. С.Р.
     
VIII
     
     Я упоминал выше, что расследование о Татарове, произведенное в России, 
убедило трех членов следственной комиссии — Чернова, Тютчева и меня (четвертый, 
Бах, был за границей и о результатах расследования не знал) — в виновности 
обвиняемого. Я предложил центральному комитету взять на себя организацию 
убийства Татарова, и центральный комитет дал на это свое согласие.
     В феврале 1906 г. Моисеенко выехал из Гельсингфорса с поручением разыскать 
Татарова. Несмотря на обязательство сообщать комиссии о своих передвижениях, 
Татаров скрылся. Моисеенко безрезультатно справлялся о нем у его родных в 
Петербурге и Киеве и, наконец, нашел его в Варшаве. В Варшаве Татаров жил у 
своего отца, протоиерея, настоятеля униатской церкви.
     С этим известием Моисеенко вернулся в Финляндию.
     Я хотел поставить дело так, чтобы Азеф не принимал в нем никакого участия. 
Татаров обвинял Азефа, обвиняло его и анонимное, уже цитированное мною письмо, 
полученное в августе 1905 года Ростковским. Центральный комитет и все члены 
боевой организации считали это обвинение ни на чем не основанной клеветой. Нам 
казалось необходимым избавить Азефа от тяжелых забот по убийству оклеветавшего 
его провокатора.
     Я был вполне убежден в виновности Татарова. Я был вполне убежден, что 
именно благодаря ему боевая организация потерпела большой урон 17 марта 1905 
года и временно должна была прекратить свою деятельность. Я считал убийство его 
необходимым и справедливым. И, несмотря на это, я ни к одному покушению не 
приступал с таким тяжелым чувством, как к убийству этого агента полиции.
     В приготовлениях к этому убийству была еще одна очень щекотливая сторона. 
Из членов боевой организации только я участвовал в следственной комиссии, 
только я знал все детали обвинения, значит, только я один мог составить себе 
самостоятельное убеждение. Между тем интерес партии и организации требовал, 
чтобы убийство это произошло по возможности без жертв. Соблюсти же это условие 
было возможным только привлечением к делу нескольких товарищей, т.е. лиц, 
самостоятельного суждения не имевших, таких лиц, согласие которых поневоле 
обусловливалось только полным доверием к центральному комитету и ко мне, как 
инициатору этого дела. После долгих колебаний я остановился на товарищах, мне 
лично и давно хорошо известных, связанных со мною не только долголетней дружбой,
 но и общностью взглядов, на Моисеенко и Беневской.
     Я рассказал им во всех подробностях о роли Татарова в партии, о первых 
подозрениях, о допросах следственной комиссии за границей и о результатах 
расследования в России. Оба они слушали молча. Наконец, Моисеенко спросил:
     — Ты убежден, что он провокатор?
     Я ответил, что у меня не остается в этом сомнения.
     Тогда Моисеенко сказал:
     — Значит, нужно его убить.
     Беневская все еще не отвечала. Я обратился к ней.
     — А вы, что вы думаете?
     Она не сразу ответила:
     — Я?.. Я всегда в распоряжении боевой организации.
     Двоих товарищей было мало. Подумав, я решил привлечь к делу еще 
Калашникова, Двойникова и Назарова. Все трое жили в Финляндии в резерве.
     Я и им рассказал подробности обвинения. Все трое задали мне тот же вопрос, 
что и Моисеенко, — убежден ли я в виновности Татарова? Я ответил им 
утвердительно.
     Тогда все трое согласились принять участие в убийстве Татарова.
     Наш план состоял в следующем: Моисеенко и Беневская должны были нанять 
уединенную квартиру в Варшаве. К ним вечером должны были прийти Калашников, 
Двойников и Назаров, вооруженные браунингами и финскими ножами. Я должен был 
явиться к Татарову на дом и пригласить его на свидание в эту квартиру.
     Моисеенко и Беневская не должны были принимать участия в самом убийстве. 
Выждав в квартире прихода Калашникова, Двойникова и Назарова, они должны были с 
первым поездом выехать из Варшавы. Так как исполнителей было трое, и квартира 
была уединенная, то исполнители легко могли скрыться. Я условился с каждым 
отдельно, как и куда он после убийства уедет.
     Азеф знал об этом плане. Знал о нем и Чернов, принимавший участие в его 
обсуждении.
     В конце февраля Моисеенко, Беневская, Калашников, Двойников и Назаров 
выехали из Гельсингфорса в Варшаву. Моисеенко должен был телеграфировать мне в 
Москву, когда все приготовления по найму квартиры будут закончены. К этому 
времени я и должен был приехать в Варшаву для свидания с Татаровым.
     В начале марта я получил условную телеграмму. Непосредственно после 
неудачных покушений на Дубасова, 2 и 3 марта, я выехал в Варшаву. В Варшаве я 
на назначенной явке — в главном почтамте — встретил Моисеенко.
     Квартира была уже нанята, — по фальшивому паспорту на имя супругов Крамер, 
на улице Шопена. Я назначил последнее свидание Моисеенко и Беневской в 
ресторане Бокэ.