квартиру?
     Я ответил, что для меня вопрос о виновности его еще недостаточно ясен и 
что я считал своим долгом лично расспросить его о сведениях, касающихся Азефа. 
Он сказал:
     — Что же, вы верите, что «Толстый» служит в полиции?
     Я сказал, что я ничего не знаю. А если знаю, то только одно: что в 
центральных учреждениях партии есть провокатор. Он протянул мне руку, и я пожал 
ее.
     В тот же вечер Татаров явился на квартиру Крамер на улице Шопена. Назаров 
видел, как он, войдя в ворота, вызвал дворника и о чемто долго с ним 
разговаривал. Наверх в квартиру Татаров не поднялся, а, поговорив с дворником, 
вышел на улицу и скрылся.
     Наш план, таким образом, рушился; Татаров понял, в чем дело.
     Предстояло на выбор две комбинации: либо учредить за Татаровым постоянное 
наблюдение и убить его на улице, либо убить его на дому. То и другое имело свои 
особенности.
     Учреждая за Татаровым наблюдение, нужно было содержать в Варшаве, 
состоявшей на военном положении, организацию, по крайней мере, из трех человек, 
т.е. подвергать трех товарищей постоянному риску. Риск этот не вознаграждался 
возможностью бегства: на улице трудно бежать. Он не давал также ни малейшей 
гарантии успеха: Татаров был очень опытен и всегда мог заметить наблюдение, а 
заметив наблюдение, он легко мог арестовать наблюдающих.
     Убийство на дому в несколько большей степени давало надежду на бегство, но 
зато имело одну чрезвычайно тяжелую сторону. Татаров жил в одной квартире с 
родителями. Родители могли стать свидетелями убийства. Так, в действительности, 
и случилось.
     Выбирая из этих двух комбинаций, я, после долгого колебания, выбрал вторую.
 Я сделал это потому, что считал себя не вправе в данном случае рисковать 
несколькими товарищами, и еще потому, что надеялся на бегство исполнителя из 
квартиры.
     Быть таким исполнителем вызвался Федор Назаров. Я спросил его, почему он 
предлагает себя на такую роль. Он вскинул на меня свои смелые, карие глаза:
     — Да, ведь, говоришь, нужно его убить?
     — Да, нужно.
     — Значит, я его убью.
     — Почему именно ты?
     — А почему же не я?
     Назаров показал в этом случае высшую преданность партийному долгу, как при 
самом убийстве он показал большое хладнокровие и отвагу. Он, конечно, понимал, 
что у него почти нет надежды сохранить свою жизнь, как понимал и разницу между 
убийством министра и убийством провокатора. Но, еще недавний член боевой 
организации, он более, чем многие, любил ее и более, чем многие, готов был 
жизнью своей защищать ее честь.
     Я уехал в Москву, Назаров — в Вильно. Остальные товарищи вернулись в 
Гельсингфорс. Из Гельсингфорса Моисеенко съездил к Назарову, чтобы окончательно 
условиться с ним о подробностях убийства. Назаров должен был прийти на квартиру 
Татарова и, увидев его, застрелить. Он жил в Вильно один и в Варшаве тоже 
должен был действовать без помощников.
     В конце марта в Петербурге, наблюдая за Дурново, я имел свидание с 
Всеволодом Смирновым. Он пришел на свидание бледный и с первых же слов спросил:
     — Читали?
     — Нет.
     Он показал мне газету. Из Варшавы была телеграмма: «22 марта на квартиру 
протоиерея Юрия Татарова явился неизвестный человек и убил сына Татарова, 
Николая Юрьевича. Спасаясь бегством, убийца ранил ножом мать убитого».
     Когда я кончил читать, Смирнов сказал:
     — Ранил мать…
     Я знал Назарова. Я не верил словам телеграммы: я не мог допустить, чтобы 
Назаров действительно, хотя бы и для спасения своей жизни, ударил ножом ни в 
чем неповинную старуху. Я сказал об этом Смирнову.
     — Дай бог, — ответил он мне, — но если он действительно ранил, что тогда?
     Смирнов считал, и я думаю, все товарищи согласились бы с ним, что такое 
действие Назарова запятнало бы организацию и что Назаров за это должен был 
подлежать исключению.
     Через несколько дней в Москве, на Тверском бульваре, я случайно встретил 
Назарова. Я окликнул его — Федя!
     Он узнал меня и радостно улыбнулся.
     — Что ты, Федя, наделал?
     — А что?
     — Как что? Что ты наделал?
     Он побледнел и спросил почти шепотом:
     — Неужто остался жив?
     — Нет, конечно, убит. Но ты ранил мать…
     — Я? Ранил мать?
     И Назаров с негодованием стал опровергать газетное сообщение.
     — Вот как было все дело, — рассказывал он мне. — Пришел я в дом, швейцар 
спрашивает, — куда идешь? Я говорю: в квартиру шестую. А Татаров в пятой живет. 
К протоиерею Гусеву, говорит? Да, к Гусеву. Ну, иди! Пошел. Позвонил. Старуха 
вышла. — Можно видеть, говорю, Николая Юрьевича? — А вам, спрашивает, зачем? 
Говорю: нужно. Вышел отец: вам кого? Николая Юрьевича, говорю. — Его видеть