ждала случая активно принять участие в терроре, так истомилась ожиданием на 
конспиративных квартирах, что чувствовала себя теперь почти счастливой. Я 
говорю «почти», потому что и в ней была заметна та же женственная черта, 
которая отличала Дору Бриллиант. Она верила в террор, считала честью и долгом 
участвовать в нем, но кровь смущала ее не менее, чем Дору. Она редко говорила о 
своей внутренней жизни, но и без слов было видно это глубокое и трагическое 
противоречие ее душевных переживаний. 29 марта она приняла личное участие в 
покушении: она сопровождала Бориса Вноровского на Николаевский вокзал. В этот 
день Дубасов должен был ехать из Москвы в Петербург. Но и на этот раз Дубасов 
избег покушения.
     В самом конце марта я съездил в Гельсингфорс к Азефу. Я хотел 
посоветоваться с ним о положении дел в Москве. Я повторил ему, что, по данным 
нашего наблюдения, Дубасов не имеет определенных выездов; что наши 
неоднократные попытки встретить его на пути с вокзала кончились неудачей; что 
все члены московской организации, однако, верят в успех и готовы принять все, 
даже самые рискованные меры, для того, чтобы ускорить покушение; что, наконец, 
срок, назначенный центральным комитетом, — до созыва Государственной Думы, — 
близится к концу. Я предложил ему, поэтому, попытку убить Дубасова в тот день, 
когда он неизбежно должен выехать из своего дома, — в страстную субботу, день 
торжественного богослужения в Кремле. Я сказал, что мы имеем возможность 
замкнуть трое кремлевских ворот: Никольские, Троицкие и Боровицкие, и спрашивал 
его, согласен ли он на такой план. Азеф одобрил мое решение.
     Я вернулся в Москву и встретил одобрение этому плану также со стороны всех 
членов организации. Мы стали готовиться к покушению. Борис Вноровский снял 
офицерскую форму и поселился по фальшивому паспорту в гостинице «Националь» на 
Тверской. В среду днем я встретился с ним в «Международном Ресторане» на 
Тверском бульваре. Наше внимание обратили на себя двое молодых людей, 
прислушивавшихся к нашему разговору. Когда мы вышли на улицу, они пошли следом 
за нами.
     В четверг о подозрительном случае наблюдения сообщил Шиллеров. Я у своей 
гостиницы тоже заметил филеров.
     Мы все еще не оставляли надежды. Мы не знали, какой характер имеет это 
наблюдение, и, не понимая его причины, полагали, что оно, быть может, случайно. 
В страстную пятницу вечером у нас состоялось собрание в ресторане 
«Континенталь». На собрании этом присутствовали Рашель Лурье и Борис Вноровский.
 С Шиллеровым, Владимиром Вноровским и «Семеном Семеновичем» я должен был 
увидеться на следующий день, в субботу утром…
     По случаю страстной недели ресторан был почти пуст. Мы вскоре заметили, 
что зала начала наполняться. Приходили по одиночке старые и молодые прилично 
одетые люди и садились так, чтобы мы им были видны. Мы вышли на улицу. Я вышел 
первый. Я увидел, как вслед за мной вышли Рашель Лурье и Вноровский. Они сели 
на лихача. На моих глазах от извозчичьей биржи отделилось еще двое лихачей, и 
на них село трое филеров. Я долго смотрел, как мчался лихач, увозя Вноровского 
и Лурье, и как за ним гнались филеры. В уверенности, что меня в эту ночь 
арестуют, я вернулся к себе в гостиницу и заснул.
     Лурье и Вноровский целую ночь спасались от погони. К утру им удалось 
скрыться. По совету Вноровского Лурье не вернулась в гостиницу. В «Боярском 
Дворе» остался ее динамит.
     Прислуга, не дождавшись возвращения Лурье, снесла его вместе со всеми ее 
вещами в подвал. В подвале этот динамит много месяцев спустя взорвался от 
близости к калориферу. К счастью, взрыв этот не причинил никому вреда и только 
испортил стены подвала.
     В субботу, в кондитерской Сиу, я встретил Шиллерова и «Семена Семеновича». 
Я опять вышел первым и увидел, что за ними обоими наблюдают филеры. Не 
оставалось сомнения, что вся организация накануне разгрома.
     Тогда передо мною стал вопрос уже не о покушении на Дубасова, а о 
сохранении организации. В 5 часов у меня было назначено свидание в «Альпийской 
Розе» с Борисом Вноровским. Я хотел посоветоваться с ним. Владимира Вноровского 
я мог предупредить еще раньше: он, извозчик, должен был ожидать меня в час дня 
в Долгоруковском переулке.
     Я оглянулся. Сзади и впереди меня, с боков и по другой стороне Кузнецкого 
моста, сновали филеры. Их было несколько человек, и по их откровенным приемам я 
понял, что есть приказ о моем аресте.
     Было 12 часов. Я надеялся, что если меня не арестуют немедленно, то я 
скроюсь в пролетке Владимира Вноровского. Так и случилось. В час дня я в 
Долгоруковском переулке издали заметил знакомую мне белую, в мелких яблоках 
лошадь и маленького ростом, коренастого, с добродушным лицом кучера. Я вскочил 
к Вноровскому и обернулся. Я видел, как филеры заметались по переулку: 
поблизости не было ни одного свободного «Ваньки».
     Я сказал Владимиру Вноровскому, чтобы он продавал пролетку и лошадь и 
уезжал в Гельсингфорс. Я объяснил ему, что за нами следят. Он ответил, что не 
замечал за собой наблюдения.
     В «Альпийской Розе» меня ждал Борис Вноровский. После бессонной ночи и 
ночной погони, он был, как всегда, спокоен. Я не заметил никаких следов тревоги 
или волнения на его лице. Он выслушал меня молча и молча же согласился со мною, 
что дело продолжать невозможно и, для спасения организации, всем членам ее 
необходимо немедленно уехать в Финляндию. Когда был решен этот вопрос, он 
неожиданно обратился ко мне:
     — А динамит Кати (Рашель Лурье)?
     — Какой динамит?