Я стоял на своем и решительно заявил Азефу, что не только не поеду в 
Москву, но даже выйду совсем из организации, если он не примет моего условия.
     Тогда Азеф уступил, и было решено, что вместо Поповой в Москву поедет 
Рашель Лурье.
     В Москве я, как раньше в деле великого князя Сергея, сделал попытку 
воспользоваться сведениями со стороны, из кругов, чуждых организации. Шиллеров 
познакомил меня со своей знакомой, гжей X. Гжа X. имела непосредственные 
сношения с дворцом великой княгини Елизаветы. Во дворце этом она узнала из 
полицейского источника день и час возвращения Дубасова из Петербурга.
     Эти сведения оказались неверными. Я не знаю, сознательно ли она была 
введена в заблуждение, или полицейский чин, сообщивший об этом. сам не знал в 
точности намерений Дубасова. Как бы то ни было, я еще раз убедился, как 
осторожно следует относиться ко всем указаниям, не проверенным боевою 
организацией.
     
V
     
     Первые попытки покушений на Дубасова произошли 2 и 3 марта. В них 
участвовали Борис Вноровский и Шиллеров: первый — простолюдином, второй — 
извозчиком на козлах. Дубасов уехал в Петербург, и они оба ждали его на 
обратном пути в Москве, по дороге с Николаевского вокзала в 
генералгубернаторский дом, к приходу скорого и курьерского поездов. Вноровский 
занял Домниковскую улицу, Шиллеров — Каланчевскую. В обоих случаях они не 
встретили Дубасова. Вторая серия покушений относится к концу марта. В них 
принимал участие также и Владимир Вноровский. 24, 25 и 26 числа метальщики 
снова ждали возвращения Дубасова из Петербурга и снова не дождались его приезда.
 Опять были замкнуты Уланский переулок и Домниковская, Мясницкая, Каланчевская 
и Большая Спасская улицы. Борис Вноровский давно продал лошадь и сани и жил в 
Москве под видом офицера Сумского драгунского полка. У него не было паспорта и 
ему часто приходилось оставаться без ночлега. Из осторожности он избегал 
ночевать на частных квартирах и проводил ночь частью на улице, частью в 
ресторанах и увеселительных садах…
     Я и до сих пор не могу вспомнить без удивления выносливости и 
самоотвержения, какие показали в эти дни покушений Шиллеров и в особенности 
Борис Вноровский. Последнему принадлежала наиболее трудная и ответственная 
роль; он становился на самые опасные места, именно на те, где по всем вероятиям 
должен был проехать Дубасов. Для него было бесповоротно решено, что именно он 
убьет генералгубернатора, и, конечно, у него не могло быть сомнения, что 
смерть Дубасова будет неизбежно и его смертью. Каждое утро 24, 25 и 26 марта он 
прощался со мною. Он брал тяжелую шестифунтовую бомбу, завернутую в бумагу 
изпод конфет, и шел своей легкой походкой к назначенному месту, — обычно на 
Домниковскую улицу. Часа через два он возвращался опять так же спокойно, как 
уходил. Я видел хладнокровие Швейцера, знал сосредоточенную решимость 
Зильберберга, убедился в холодной отваге Назарова, но полное отсутствие 
аффектации, чрезвычайная простота Бориса Вноровского, даже после этих примеров, 
удивляли меня. Однажды я спросил:
     — Скажите, вы не устали?
     Он удивленно взглянул на меня:
     — Нет, не устал.
     — Но ведь вы почти не спите ночами.
     — Нет, я сплю.
     — Где же?
     — Вчера я ночевал в Эрмитаже.
     Он замолчал.
     — А вот скользко, — продолжал он в раздумьи, — я без калош. Того и гляди — 
упаду.
     — Не упадете.
     Он улыбнулся.
     — Я тоже так думаю. А всетаки, боишься, — нет, нет — упадешь.
     Он говорил очень спокойно. Я представил себе, как он два часа ходит взад и 
вперед по скользкому тротуару в ожидании Дубасова и снова спросил его:
     — Не хотите ли, можно ведь вас сменить?
     Он опять улыбнулся.
     — Нет, ничего. Только рука устала: ведь все время несешь на весу.
     Мы помолчали опять.
     — Слушайте, — сказал я, — а если Дубасов поедет с женой?
     — Тогда я не брошу бомбы.
     — И значит будете еще много раз его ждать?
     — Все равно: я не брошу.
     Я не возражал ему: я был с ним согласен.
     Остаток дня обычно мы проводили вместе. Он мало рассказывал о своей 
прошлой жизни, а если говорил, то только о своих родителях и семье. Я редко 
встречал такую любовь, такую сыновнюю привязанность, какая сквозила в его 
неторопливых спокойных словах об его матери и отце. С такой же любовью говорил 
он и о своем брате Владимире.
     Кто не участвовал в терроре, тому трудно представить себе ту тревогу и 
напряженность, которые овладели нами после ряда наших неудачных попыток. Тем 
значительнее были неизменное спокойствие и решимость Бориса Вноровского.
     Рашель Лурье во многом напоминала Дору Бриллиант. Она жила в гостинице 
«Боярский Двор» и так же, как Дора, работала у себя в номере. Она так долго