кровавой экспроприации в Фонарном переулке осенью того же года. Вскоре после 
этой экспроприации я встретился с ним, во второй и последний раз, опять в 
Гельсингфорсе.
     Он показался мне утомленным. Видимо, напряженная террористическая 
деятельность не прошла для него даром. В его словах звучали грустные ноты.
     — Вы были правы. Одним партизанством немного сделаешь. Нужна крепкая 
организация, нужен предварительно большой и тяжелый труд. Я убедился в этом. Эх,
 если бы у нас была ваша дисциплина…
     Я хотел ему в ответ сказать, что у нас зато нет инициативы и решимости 
максималистов, но я сказал только:
     — Слушайте, мы беседуем, как частные лица… Скажите, почему мы не можем 
работать вместе? Что касается меня, то я не вижу препятствий к этому. Мне все 
равно, — максималист вы, анархист или социалистреволюционер. Мы оба террористы.
 В интересах террора — соединение боевой организации с вашей. Что вы имеете 
против этого?
     Он задумался.
     — Нет, конечно, я, лично я, ничего не могу иметь против. Нет сомнения, для 
террора такое соединение выгодно и полезно. Но захотят ли товарищи, ваши и мои?
     Я ответил ему, что за своих товарищей я ручаюсь; что, разумеется, придется 
установить известное техническое соглашение, но что программные разногласия нас 
не могут смущать, — что мы, террористы, не можем расходиться изза вопроса о 
социализации фабрик и заводов.
     Соколов махнул рукой.
     — Мои не согласятся ни за что… Нет, что сделано, — не воротишь. Террор был 
бы сильнее, работай мы вместе, но теперь это невозможно: вы нам объявили войну.
     — Не мы, а партия социалистовреволюционеров.
     — Все равно, вы — часть партии.
     Я опять не пытался убедить его, и мы снова расстались. Через месяц он был 
арестован на улице в Петербурге. Его судили военнополевым судом и приговорили 
к смерти. Он повешен 2 декабря 1906 г.
     Шиллеров и оба брата Вноровские продолжали свое наблюдение. Они хорошо 
узнали Дубасова в лицо, отметили все особенности его выездов, но регулярности 
их отметить не могли. В самом конце февраля Дубасов уехал в Петербург, и мы 
решили попытаться устроить на него покушение на возвратном его пути, в Москве. 
Такие поездки совершались впоследствии Дубасовым неоднократно, и в марте мы 
сделали несколько безрезультатных попыток на улице, по дороге с вокзала в 
генералгубернаторский дом. Химиками для приготовления снарядов были «Семен 
Семенович» и позднее Рашель Лурье. По поводу химиков у меня произошло резкое 
столкновение с Азефом.
     Приехав в Гельсингфорс, я сообщил Азефу, что, по моему мнению, на Дубасова 
возможно только случайное покушение и что одной из случайностей может быть его 
поездка в Петербург. Я сказал, что поэтому нужно быть всегда готовым к его 
возвращению.
     Азеф сказал:
     — Поезжай в Териоки. Там ты найдешь Валентину (КолосовуПопову). Предложи 
ей поехать с тобою в Москву. Она приготовит бомбы.
     В тот же вечер я уехал в Териоки. Химическая лаборатория помещалась на 
даче, у взморья. Хозяином ее был Зильберберг, прислугой — Александра 
Севастьянова. Лаборатория не возбуждала никаких подозрений ни у полиции, ни у 
соседей. Рашель Лурье, Колосова и Беневская обучались приготовлению снарядов. 
Во всех комнатах лежали готовые и неготовые жестяные оболочки, части запальных 
трубок, динамит и гремучая ртуть. Ранее, до устройства этой лаборатории, 
Зильберберг один, без помощников, приготовил несколько бомб на квартире у члена 
финской партии Активного Сопротивления, судьи Фурутьельма, в Выборге.
     В Териоках я впервые увидел Валентину Попову. Она была больна. Заметив это,
 я удивился, что Азеф мог именно ее назначить для работы в Москве. Лурье и 
Беневская легко могли заменить ее. Они обладали не меньшими техническими 
знаниями.
     Я вернулся в Гельсингфорс к Азефу, и у нас произошел следующий разговор.
     Я сказал Азефу, что Попова больна и что ее болезненное состояние должно 
вредно отразиться на ее работе, — беременная женщина не может вполне отвечать 
за себя в таком трудном, опасном деле, как приготовление снарядов. Я сказал 
также, что я не могу мириться с опасностью для жизни не только матери, но и 
ребенка: я хотел бы поэтому иметь в своем распоряжении в Москве не Попову, а 
Беневскую или Лурье. Азеф равнодушно сказал:
     — Какой вздор… Нам дела нет, здорова ли Валентина или больна. Раз она 
приняла на себя ответственность, мы должны верить.
     Я возразил, что недостаточно одного желания Поповой. Мы, как руководители, 
отвечаем за каждую деталь общего плана, и на нас лежит обязанность 
сообразоваться не только с готовностью члена организации, но и с прямыми 
интересами дела.
     Азеф ответил:
     — Ну, я знаю Валентину. Она приготовит снаряды, и не о чем толковать.
     Я не мог удовлетвориться этим ответом. Я сказал, что тоже совершенно не 
сомневаюсь в знаниях, преданности делу и самоотверженности Поповой, но что я не 
могу согласиться, чтобы в одной организации со мной, с моего ведома и одобрения,
 беременная женщина подвергалась крупному риску. Я заявил в заключение, что я 
не поеду в Москву, если Поповой будет предложено приготовление снарядов.
     Азеф сказал:
     — Это — сентиментальность. Поезжай в Москву. Теперь поздно менять.