от этой затеи.
       
       Шуфф исполнил просьбу Гогена и пошел к графу де Ларошфуко. Но о чем он 
говорил с 
графом? Уж не просил ли милостыни для Гогена? Так или иначе, граф вручил ему 
двести франков. 
Продолжая сбор пожертвований, Шуфф получил еще двести франков от одного из 
своих 
коллег. 
Эти четыре сотни франков дошли до Гогена в сентябре. "Было бы более пристойно 
купить у меня 
что-нибудь, чем подавать мне милостыню", - отозвался на это художник. Бедняга 
Шуфф и в 
самом деле не чувствовал оттенков.
       Морис со своей стороны тоже хлопотал о Гогене. Он не побоялся испросить 
аудиенции у 
директора Департамента изящных искусств Ружона, чтобы рассказать ему, в каком 
положении 
находится художник, и убедить его переменить прежнее решение и не отказываться 
от 
обязательства, которое Ларруме дал Гогену. "Купите у Гогена картину или 
закажите 
ему 
роспись". Ружон - аудиенция состоялась 10 июля - резко забарабанил по 
подлокотникам своего 
кресла. "Никогда, сударь! - закричал он. - Пока я сижу на этом месте, господин 
Гоген не 
получит государственного заказа! Ни одного квадратного сантиметра!" И, видя, 
что 
Морис встал, 
он, несколько смягчившись, добавил: "Но кое-что я для него сделаю, это я вам 
обещаю". И Гоген 
одновременно с четырьмя сотнями франков от Шуффа получил двести франков от 
дирекции 
Департамента изящных искусств "в качестве поощрения". В ярости он тут же 
отослал 
их обратно.
       "Не знаю, чем все это кончится, - писал Гоген Шуффу. - Я молю бога 
поскорее меня 
доконать".
       К счастью, вдруг объявился Шоде. Он послал Гогену двести франков. 
Расплатившись с 
самыми неотложными долгами, Гоген даже оставил себе небольшую сумму. С грехом 
пополам 
ему удавалось перебиваться. В декабре ему пришлось снова занять сто франков. 
Несмотря на эту 
беспорядочную, полную тревоги о завтрашнем дне жизнь, Гоген снова почувствовал 
прилив 
энергии. К тому же он немного окреп. С шести часов утра он принимался за работу,
 
писал 
картины, лепил.
       "Я повсюду на траве расставляю скульптуры. Это глина, покрытая воском. 
Во-первых, 
обнаженная женская фигура, потом великолепный фантастический лев, играющий со 
своим 
львенком. Туземцы, которые никогда не видели хищников, совершенно ошеломлены. 
Кюре 
приложил все старания, чтобы заставить меня убрать женскую фигуру... 
Полицейские 
подняли его 
на смех, а я попросту послал его... Ах, если бы только я получил то, что мне 
должны, я жил бы 
совершенно спокойно и счастливо".
       "Наве наве махана" ("Счастливые дни") озаглавил Гоген одну из картин, 
написанных в эту 
пору *. Никогда еще он не выражал так полно, как в этой картине, где несколько 
маорийцев 
неподвижно стоят под деревьями, гармонию, сладость таитянского мира. 
Безмятежное 
видение. 
Но этому образу его грез противостоит другой образ - суровый и горький образ 
действительности. Гоген написал поясной автопортрет. Он изображен на нем в 
белой 
таитянской 
рубашке с открытым воротом. Можно подумать - осужденный который приготовился 
идти на 
казнь. "У Голгофы" - значится в левом углу этого автопортрета" **. "Если бы 
здоровье мое не 
стало намного лучше, поверьте, я размозжил бы себе голову, - признавался Гоген