| |
Мофра долга не вернул. Не посылали денег ни Боши, ни Добур, ни Тальбум.
"Представляете,
какой у меня был вид, когда мне пришлось признаться, что я смогу заплатить сто
сорок франков
только позднее!"
Раны на ноге не зарубцевались, но по крайней мере не причиняли ему
страданий. Однако
разве он мог поправиться? "Как мне восстановить силы, когда мне нечего пить
кроме воды, а вся
моя еда - немного отваренного на воде риса". Но в конце концов и с этим можно
было бы
смириться, если бы его поддерживала хоть какая-нибудь надежда. Увы!.. Было
совершенно
очевидно, что во Франции никто не представлял себе толком, в каком он очутился
положении. Это
объяснялось, конечно, эгоизмом. Когда речь идет о другом, все быстро
успокаиваются. Гоген
преувеличивает, он не так бедствует, как уверяет *. Но была в этом и
неспособность людей выйти
за пределы собственных представлений, мысленно пережить судьбу другого. Каждый
человек
замкнут в своем обособленном мире, отделенном Великой китайской стеной
некоммуникабельности от других людей. Люди говорят друг с другом, но друг друга
не
понимают. Шуффенекер, который в феврале - марте выставил свои живописные работы
и
пастели в книжном магазине "Независимое искусство", жаловался в письме к Гогену,
что
выставка потерпела "полный провал". Он считал себя куда более обиженным судьбой,
чем Гоген,
у которого, по мнению Шуффа, было все: "слава, сила, здоровье!" "Будь Вы более
осторожны и
предусмотрительны, Вы теперь жили бы в достатке, а если бы при этой
предусмотрительности, у
Вас было бы еще немного больше доброжелательности и терпимости по отношению к
Вашим
современникам, Вы были бы счастливым человеком". Несмотря на горечь, которая
проскальзывает в этих словах, Шуфф, конечно, не имел в виду ничего дурного. Он
просто
поддался своему мрачному настроению **. Ни на одно мгновение он не задумался о
том, какое
впечатление так некстати вырвавшиеся у него завистливые слова и неуместные
рассуждения
произведут на отчаявшегося человека, который прочтет их на берегу Тихого океана.
Жестокая
бестактность, вызванная непониманием. По совету критика Роже Маркса Шуфф - с
самыми
добрыми намерениями - стал собирать подписи под прошением, чтобы государство
оказало
помощь Гогену. Художник пришел в ярость. "Я никогда не собирался просить
подаяния у
государства. Вся моя борьба вне рамок официальщины, достоинство, которое я
старался соблюсти
всю жизнь, отныне теряют свой смысл... Эх, вот еще одно горе, которого я не
ждал" ***.
*"На мой взгляд все это сильно преувеличено, - писал Сеген О'Коннору 18
июня. - Не забудьте,
что ответа придется ждать не меньше полугода, и Гоген, наверное, принял
какие-то
меры
предосторожности".
** Несколько месяцев спустя, в январе 1897 года, Шуфф писал в своем
дневнике: "Мне сорок пять
лет, но я старее любого патриарха, я устал, я пуст и мрачен, как могила. Годы
накапливали над моей головой
разочарования и горести. Жизнь постоянно унижала и оскорбляла меня. Если бы
кто-
нибудь захотел дать
мне прозвище со значением, он должен был бы назвать меня "раненое сердце".
*** Это прошение было подписано Пюви де Шаванном, Дега, Малларме, Мирбо,
Каррьером,
Арсеном Александром, Роже Марксом... К удовольствию Гогена, торговец Шоде
убедил
Шуффа отказаться
|
|
