за картину, 
которую он выбрал. Со своей стороны Мофра уверял, что сможет продать одну 
картину 
знакомому врачу. Это должно было дать еще триста франков. Наконец окантовщик 
Добур обещал, 
как только получит деньги, выплатить художнику шестьсот франков, которые он ему 

был должен 
за старую покупку. Гоген делал подсчеты. Пункт первый: денег, которыми он 
располагал, должно 
было хватить на дорогу и обзаведение. Пункт второй: в Океании ему хватит 
двухсот 
франков в 
месяц, чтобы существовать безбедно. С четырьмя тысячами тремястами франков, 
которые ему 
должны выплатить, он сможет продержаться почти два года. Остается проблема 
будущего. Гоген 
хотел иметь некоторые гарантии.
       В конце концов он получил их от двух торговцев картинами - Леви с улицы 
Сен-Лазар и 
Шоде с улицы Родье. Хотя они признавали, что живопись Гогена не так-то легко 
"заставить 
проглотить", оба считали, что в довольно короткий срок смогут продать его 
картины. Это был 
"вопрос времени". "Можете спокойно уезжать, - объявили они ему, - мы не бросим 
вас в 
затруднительном положении".
       Гоген только этого и ждал. Он разместил у торговцев свои картины и 
скульптуры, потом 
занялся последними приготовлениями к отъезду, теперь уже близкому и более чем 
когда-либо 
одинокому, потому что ни Сеген, ни О'Коннор с ним ехать не собирались. Он 
роздал 
друзьям 
сувениры и сложил чемоданы.
       28 июня Морис объявил в "Суар", что назавтра Гоген навсегда покидает 
Францию. Гоген 
уезжал без шума, почти украдкой. Он не хотел "прощаний на вокзале, которые 
волнуют и 
утомляют" и поэтому просил друзей не провожать его. В последний момент супруги 
Молар и 
Пако Дуррио все-таки настояли, что они его проводят. На перроне они 
единственные 
и пожали 
ему руку на прощание...
       3 июля на борту "Австралийца", уходившего из Марселя, Гоген покинул 
Европу. "Там в 
тишине среди цветов мне остается вырезать себе гробницу", - сказал он Морису.
       
III
АЛИНА
       
И, венчая шкаф мой книжный,
неподвижный, неподвижный...
Восседает Ворон черный,
несменяемый дозорный,
Давит взор его упорный, давит,
будто глыба льда.
И мой дух оцепенелый из-под
мертвой глыбы льда
Не восстанет никогда!
Э. По. Ворон *
       * Пер. М. Донского.
       
       На борту парохода, вперив безжизненный взгляд в морские просторы, Гоген 
продолжал 
бесконечный спор с самим собой. Правильно ли он поступил, бросив все, 
примирившись со своей 
участью, отказавшись надеяться наперекор всему? В его памяти вставало нежное и 
печальное 
лицо Алины, ее задумчивые глаза, и сердце его сжималось. Никогда!.. Никогда!..
       Гоген даже не сообщил Метте о своем отъезде. Он был уверен - его бегство 

расценят как 
"преступление". "Совершенно верно, я великий преступник. Ну и что? Микеланджело 

122 тоже 
был преступником, да только я не Микеланджело". Но знают ли те, кто его 
обвиняет, "какая мука 
- неудачный брак? Развестись - легко сказать, но как? И почему нельзя разойтись