людей, а стало быть, вдали от славы. Как только смогу, я зарою свой талант 
среди 
дикарей и никто 
обо мне больше не услышит. В глазах многих это будет преступлением. Пусть так! 
Преступление 
очень часто сродни добродетели. Жить просто, без суетности. Вот этого я добьюсь 

любой 
ценой..."
       Гоген строил планы. В начале зимы он вернется в Париж, продаст "за любую 

цену все свое 
барахло" - целиком или частями. А в феврале уже сможет уложить чемоданы. Сеген 
и 
О'Коннор, 
которых он посвятил в свои намерения, поедут с ним на два-три года. А он не 
возвратится 
никогда. "Бегство, уединение" - для него единственно разумный выход. "Европейцы 

не дают 
мне передышки, добрые дикари меня поймут". Он надеялся, что в конце концов 
забудет обо всем. 
Он будет жить, любить, отдыхать, ходить в лес и там "вырезать на деревьях 
существа, созданные 
воображением". Так он и окончит свои дни - "свободный, безмятежный, избавленный 

от забот о 
завтрашнем дне и вечной борьбы с глупцами", в блаженстве нирваны. "И никакой 
живописи - 
разве что иногда ради развлечения. Мой дом будет весь украшен деревянной 
резьбой".
       В первых числах августа Гоген начал подниматься и делать несколько шагов 

по комнате, 
опираясь на палку. С каждым днем он ходил все уверенней. А в конце месяца 
понемногу стал 
браться за кисть. Но этот конец месяца принес ему много огорчений.
       21 августа дело Мари Анри первый раз слушалось у мирового судьи, который 

отложил его 
на неделю. А два дня спустя Гоген отправился на заседание уголовного суда в 
Кемпере. Собан 
явился туда вместе с другим моряком - Монфором, которому тоже было предъявлено 
обвинение 
в участии в драке. Но суд полностью оправдал Монфора, а потом, к удивлению и 
возмущению 
Гогена, который предъявил Собану иск о возмещении десяти тысяч франков убытка, 
присудил 
Собана, "хотя злодейский ущерб, причиненный им, был доказан", к "смехотворному",
 
на взгляд 
Гогена, наказанию - недельному заключению и шестистам франков штрафа. Гоген был 

в ярости. 
"Его обязали уплатить мне шестьсот франков. А я должен четыреста семьдесят пять 

франков 
врачу, сто франков адвокату, плюс все расходы, которые влечет за собой болезнь 
в 
гостинице, - 
писал он Молару... - И несмотря на это, противная сторона подала апелляцию, 
чтобы дело 
рассматривалось в суде Ренна. Впрочем, для меня это гораздо выгодней. Надо 
будет, чтобы 
Леклерк повидал Долана и они дошли бы до Жеффруа, а тот поместил статью в 
"Журналь" или в 
"Эко де Пари" - резкую статью о правосудии в Кемпере, где было бы рассказано о 
моем деле. 
Говорят, судьи в Ренне очень прислушиваются к подобным статьям. Выходит, можно 
убить или 
покалечить ни в чем не повинного человека только потому, что он чужак в 
Конкарно, и то, что он 
заболел, мучился, потерял даром время, ничего не значит, потому что бандиты из 
Конкарно - 
местные избиратели, а мой обидчик друг республиканских властей".
       Может быть, гнев ослеплял художника, внушая ему навязчивые идеи? Однако, 

выходивший в Кемпере еженедельник "Финистер" и в самом деле на другой день 
после 
драки, в