Это причудливое одеяние было как бы вызовом Парижу, который его отверг. Разрыв 
углублялся. 
"Мне здесь не на что надеяться", - говорил Гоген.
       Невзгоды, перенесенные Гогеном за десять лет со времени жизни в 
Копенгагене, лежали 
на нем тяжелым грузом. У него уже не было прежних сил, былого задора. В сорок 
пять лет, с 
больным сердцем, он чувствовал себя усталым, "почти стариком", и день ото дня у 

него 
оставалось меньше энергии для борьбы, все такой же тщетной. Никогда не добиться 

Гогену того, к 
чему он стремится. Никогда не будет у него уверенности в завтрашнем дне. 
Никогда 
не сможет он 
с торжеством объявить жене, что победил, и их совместная жизнь снова наладится. 

Никогда! 
"Прошу тебя не забывать, что у тебя есть дети", - сухо твердила ему Метте, 
упорно требуя 
половины орлеанского наследства, а формальности с его получением затягивались. 
Гоген 
потерпел поражение на всех фронтах. Иногда, в гостях у Мориса, глядя на 
играющую 
в доме 
девочку, художник гладил ее светлые волосы и рассказывал о своих собственных 
детях. Закрыв 
глаза, он говорил глухим голосом, точно обращаясь к самому себе. Он говорил о 
них так, как 
говорят о мертвых. И машинально перебирал локоны девочки. Никогда Гогену не 
стать снова 
отцом Алины и четырех сыновей... Никогда! "Дочурка моя",- бормотал он...
       "Я не хочу больше видеть европейцев", - признавался Гоген Морису. 
Будущее 
было 
беспросветным, и поэтому в памяти оживали озаренные светом юга острова Океании. 

В зелени 
деревьев сверкали красные цветы кенафа, длинные белые цветы панданусового 
дерева, желтые 
цветы бурао. По лиственной крыше его хижины скользили ящерицы. Дни и ночи Таити.
 
Души 
живых и души мертвых. Гоген снова вслушивался в безмолвие таитянской ночи, 
великое 
таинственное "по"...
       Дега привел на вернисаж в галерею Дюран-Рюэля одного из сыновей Руара 
107 
и в ответ на 
расспросы Руара о Гогене напомнил ему басню Лафонтена "Волк и Собака". "Гоген, 
- 
сказал 
Дега, - и есть тот самый тощий волк без ошейника", а "тощий волк" спрашивал 
себя, не 
правильней ли будет снова уехать подальше от человеческого жилья на свои 
уединенные острова.
       На выставке были проданы лишь немногие картины. Вырученных денег не 
хватило, чтобы 
покрыть расходы. Манци, который, не раздумывая, заплатил за "Иа Орана Мариа" 
две 
тысячи 
франков, остался исключением. Но и Манци внес только третью часть суммы в 
задаток. Метте, 
куда более ловкая коммерсантка, чем Гоген, предполагала, что выставка принесет 
гораздо больше 
денег. Смягчившись, она приглашала мужа в Копенгаген и заставила Алину написать 

отцу 
письмо, в котором девочка спрашивала, много ли картин он продал.
       "Увы, нет, - отвечал ей Гоген, - иначе я с большим удовольствием послал 
бы вам какие-
нибудь хорошенькие подарки, чтобы они украсили вашу рождественскую елку. Не 
сердитесь на 
вашего отца, бедные мои дети, за то, что в доме мало денег; придет время, когда 

вы, быть может, 
узнаете, на чьей стороне правда".
       Отношения Гогена с женой становились все более натянутыми. В большей 
части писем,