сдерживая смешки, разбирали названия на маорийском языке. Вокруг Гогена 
толпились его 
друзья-литераторы - Шарль Морис, Жюльен Леклерк, художники-наби Боннар и Вюйар, 

они 
выражали ему свое восхищение. Дега выказал свое, купив одну из картин *. 
Малларме, этот певец 
белизны, "чистых ледников эстетики", восхищался ясными красками картин: 
"Непостижимо, - 
говорил он, - как можно вложить столько тайны в такую яркость". Но, несмотря на 

эти восторги, 
Гоген понимал, что провалился. А он-то был уверен, что публика сразу оценит его 

таитянские 
картины и он получит наконец признание, которое положит конец его заботам, 
нищете и горестям, 
бессмысленной погоне за деньгами, разлуке с семьей. Но он уже понял, что этого 
не будет. 
Довольно было прислушаться к разговорам вокруг. Его не понимали. Его не приняли.
 
"Red dog!" в 
ужасе восклицала какая-то англичанка, показывая на одну из картин. Виданное ли 
это дело - 
красные собаки, синие деревья? "Из рук вон плохо и бессмысленно!" - заявил 
доктор де Беллио.
       * Когда Дега уходил с выставки, Гоген, желая выразить ему благодарность 
за хлопоты у Дюран-
Рюэля, снял с карниза резную трость и сказал художнику: "Вы забыли вашу трость, 

господин Дега".
       
       Жребий был брошен - Гоген проиграл. Появившаяся 14 ноября статья Мирбо 
уже не 
могла изменить отношения публики. "Если хотите позабавить ваших детей, сводите 
их на 
выставку Гогена, - писали газеты. - Они посмеются, глядя на раскрашенные 
картинки с 
изображением четвероруких самок, возлежащих на биллиардной сукне, которые еще 
расцвечены 
туземными словечками". Моне и Ренуар не скрывали своего враждебного отношения. 
Писсарро, 
посетивший выставку одним из последних, обвинил Гогена в том, что он "ограбил 
дикарей 
Океании", и напрямик заявил художнику, что манера, в которой написаны его 
таитянские 
картины, ему не принадлежит.
       Гоген безмолвно присутствовал при крахе своих мечтаний. Его снедала 
тоска. Серовато-
зеленые глаза ("глаза человека с планеты Марс" - по выражению Ван Гога) все 
глубже прятались 
под тяжелыми веками. С болью в сердце смотрел он на свои картины. Насмешки, 
издевки не 
могли поколебать его уверенности. Никто, ничто, никакой провал не разубедит его 

в том, что его 
произведения хороши, что он "величайший художник нового времени". Он страдал, 
замыкаясь в 
горделивой неприступности. Больше чем когда бы то ни было, он требовал всего 
или 
ничего. 
Высокомерно и презрительно он отвергал предложения любителей живописи, которые 
просили 
его сделать скидку. Такое поведение возмущало Дюран-Рюэля, оскорбляя в нем не 
только 
коммерсанта, но в первую очередь человека. Богатый буржуа, католик, 
благомыслящий 
консерватор, сторонник старых традиций ("ваша ужасная Революция" - говорил он о 

событиях 
1789 года), Дюран-Рюэль не мог испытывать к Гогену ничего, кроме неприязни. 
Дело 
кончилось 
тем, что он перестал появляться в своей галерее, когда там находился художник.
       А Гоген стал теперь щеголять в весьма эксцентрическом одеянии. На 
седеющих волосах 
высокая каракулевая папаха, длинный и широкий синий плащ с галуном накинут на 
коричневый 
китель. На руках белые перчатки. Он опирался на резную трость с жемчужиной в 
набалдашнике.