через 
несколько недель, она осаждала его требованиями, чтобы он немедленно выслал ей 
ее долю, и 
упрекала, что он не сделал этого до сих пор. Она не хотела слушать никаких 
разумных доводов.
       "Он вернулся таким же, каким уехал, - писала она в письме к Шуффу, - 
закосневший в 
самом чудовищном, зверином эгоизме, в моих глазах неслыханном, непостижимом. 
Нет, Шуфф, 
на него нет никаких надежд! Он всегда будет думать только о себе, о своем 
благополучии, и в 
восторге созерцать собственное великодушие!.. Да, на этот раз я возмущена... 
Можете ли вы 
представить себе отца, который ничего - Ничегошеньки не чувствует! Уверена, 
умри 
мы все на 
его глазах, это его тоже ничуть не растрогает! Какое счастье, что я окружена 
любящей семьей и не 
знаю иных печалей, кроме заботы о завтрашнем дне да еще одной, правда, очень 
горькой, что отец 
моих детей не любит меня".
       Какое бы чувство ни двигало Метте, она, вероятно, по временам все-таки 
сознавала, что ее 
позиция недостаточно убедительна. "Обещайте мне, что не покажете мое письмо ни 
одной живой 
душе", - просила она Шуффа в постскриптуме к этому письму.
       Гоген попросил Метте вернуть ему таитянские картины, которые были ему 
нужны для 
выставки. Датчанка не торопилась исполнить его просьбу. Когда же наконец после 
многих писем 
Гоген получил свои картины, он недосчитался двух, причем из самых лучших - 
Метте 
продала 
их Брандесу. "Будь любезна сообщить мне, что с ними сталось", - писал Гоген. В 
нем 
пробудилось недоверие к жене - неужели жена "лукавит"?
       Гоген вел в эту пору утомительное, напряженное, нервное существование. 
Вернисаж у 
Дюран-Рюэля должен был состояться 4 ноября. "Скоро я, наконец, узнаю, - писал 
Гоген жене, - 
совершил ли я безумство, поехав на Таити". Он делал все, чтобы обеспечить 
выставке как можно 
более широкий отзвук. Октав Мирбо снова обещал ему свою поддержку. Он должен 
был 
написать 
большую статью для "Эко де Пари". Предисловие к каталогу взял на себя Шарль 
Морис. Гоген 
встретился с Морисом и простил ему его "небрежность". Художник и писатель снова 

стали 
неразлучны. Гоген часто поднимался на Монмартр, в бедную квартирку на улице 
Абесс, 57. где 
Морис жил с молодой вдовой, матерью шести-семилетней девочки. Гоген извлек свои 

заметки, 
сделанные на Таити, и с помощью Мориса начал перерабатывать их в книгу - "Ноа 
Ноа", 
посвященную его пребыванию в Океании. Морис должен был "отредактировать" текст 
и 
добавить 
несколько глав, а также поэмы. Эта книга, утверждал художник, "очень важна для 
понимания 
моей живописи".
       Гоген был вовсе не прочь, чтобы накануне открытия выставки его талант 
был 
признан 
официально. Поэтому он предложил в дар Люксембургскому музею одну из своих 
лучших 
таитянских картин - "Иа Орана Мариа". Но тщетно. Хранитель Люксембургского 
музея 
Леонс 
Бенедит отверг этот дар, по-видимому, сочтя его неприличным. Так же тщетно 
просил Гоген 
дирекцию Департамента изящных искусств, чтобы государство купило у него одну 
или 
две 
картины, как ему было обещано, когда на него возложили его бесплатную миссию. 
Однако с той 
поры в Департаменте изящных искусств сменился директор. На место Ларруме пришел