некоторые 
местные вожди согласились на французский протекторат. Уже в его времена древняя 

страна Таити 
переживала период агонии. Но искренний и глубокий интерес консула к туземцам 
позволил ему 
кое-чему научиться у последнего из таитянских жрецов, "харепо", которые в былые 

времена "в 
безмолвии ночного мрака" изустно передавали священную маорийскую традицию своим 

соплеменникам, которые по врожденной лености и беспечной готовности подчиняться 

ходу 
событий, не пытались защитить ее от воли миссионеров.
       Туземная религия исчезла с этим последним жрецом. Случилось это полвека 
назад. 
Воспоминание о ней сохранилось только в книге Моренхаута. Когда лейтенант Жено 
рассказал 
Гогену, что от статуй и священных памятников, которых раньше на острове было 
великое 
множество, не осталось почти ничего, что большая часть "мараэ" была разрушена, 
что, конечно, в 
джунглях кое-где еще прячутся скульптурные изображения - "тики", но их мало и 
они 
неинтересны, художник был горько разочарован. Лишенный своих богов, маорийский 
народ 
казался ему увечным, утратившим свои корни и свою душу. Первобытная раса 
Океании, которую 
Гоген надеялся найти в неприкосновенности, терялась в бездне времени. Читая 
Моренхаута, 
художник испытал то, что в свое время испытал американский консул, впервые 
познакомившись 
со священным текстом древних маорийцев. "Это удивительное открытие меня 
потрясло 
и мне 
показалось, что перед моими глазами вдруг поднялась завеса, до той поры 
скрывавшая прошлое". 
Эта завеса поднялась и для Гогена. Варварские боги ожили, прошлое воскресло, 
человек предстал 
в своей первозданной цельности, врожденной чистоте, невинности, которая 
позволяла ему 
вступать в прямой контакт с великими космическими силами. То "обнаженное", 
"извечное", что 
так притягивало Гогена, чей зов шел к нему из глубины веков, из недр его памяти,
 
где оживали 
характерные маски статуэток инков, он нашел в книге Моренхаута. Из книги 
консула 
он выписал 
отрывки - иногда переписывая их слово в слово, иногда делая выжимки - в особую 
тетрадь, 
которую украсил акварелями и рисунками *. Этот атеист, который в Бретани кружил 

вокруг 
неуклюжих и трогательных распятий старых армориканских скульпторов, всегда 
испытывал тоску 
по святыням. Теперь для него в горах вновь возродились "мараэ". Гигантские 
идолы 
восстали 
среди зарослей кенафа и "бурао". Страна Таити вновь переживала свое прошлое, 
прошлое, 
которое сливалось с настоящим и поглощало его...
       * Эта тетрадь с заглавием па обложке "Старинный культ маорийцев" 
принадлежит Лувру. Она была 
опубликована и очень серьезно прокомментирована Рене Юигом.
       
       Теперь Гоген везде и во всем ощущал душу маорийской расы. Среди туземцев 

Матаиеа 
один он - он, европеец, - был посвящен в забытые тайны, и отныне все твердило 
ему об этих 
тайнах. Гоген слушал рассказы Техуры. И ему казалось, что все то, что он 
вычитал 
у Моренхаута, 
ему сообщила Техура. Бронза ее тела обретала слово.
       "Древние боги нашли прибежище в памяти женщин", - невозмутимо утверждал 
художник-ясновидец. Похожая на идола, в которого вселился дух божества, Техура 
лежала,