Дня через два царь Бархат по наказу бабушки-задворенки-ягинишны велел истопить 
баню; вишь, бабушка-то сказала ему, что если она точно Василиса Васильевна, то 
в баню вместе с царем не пойдет. Истопили баню.
Опять царь Бархат пишет к попу Василию грамотку, чтобы он своего сына Василия 
Васильевича в гости к нему отпустил. Как только Василиса Васильевна узнала об 
этом, тотчас пошла на конюший двор, оседлала своего коня сивого, коня 
сивого-сивогривого, и прямо бухнула к царю Бархату на двор. Царь ее встречает 
на парадном крылечке. Она с ним ласково здоровается и входит по бархатному 
коврику в палаты; взошед в оные, по-учтивому богу помолилась, по-писаному 
перекрестилась, на все четыре сторонушки низехонько поклонилась; села с царем 
Бархатом за стол и стала с ним пить питья пьяные и есть яствы сахарные.
После обеда царь и говорит: «Не в угоду ли, Василий Васильевич, со мной в 
баньку сходить?» — «Извольте, ваше царское величество, — отвечает Василиса 
Васильевна, — я давным-давно в бане не бывал и больно охоч париться». Вот они и 
пошли вместе в баню. Поко?лесь царь Бархат разоблакался в передбанке, она в ту 
пору успела искупаться, да и была такова. Царь не мог и в бане ее захватить. 
Василиса Васильевна, вышед из бани, писала меж тем к царю писульку и велела 
слугам отдать ему, когда он сам выйдет из бани. А в этой писульке было 
написано: «Ах ты ворона, ворона, царь Бархат! Не умела ты, ворона, сокола в 
саду соймать! А я ведь не Василий Васильевич, а Василиса Васильевна». Вот наш 
царь Бархат и остался на бобах: вишь, какая Василиса-то Васильевна была мудрая, 
да и лепообразная!




Про Мамая безбожного




№317
[475]



На Русе было на православной, княжил князь тут Дмитрий Иванович. Засылал он с 
даньёй русского посла Захарья Тютрина к Мамаю безбожному, псу смердящему. 
Пра?вится путем-дорогой русский посол Захарий Тютрин; пришел он к Мамаю 
безбожному, псу смердящему. «Давай-примай, — говорит, — дань от русского князя 
Дмитрия Ивановича!» Отвечает Мамай безбожный: «Покуль не омоешь ног моих и не 
поцелуешь бахил
[476]
, не приму я дани князя Дмитрия Ивановича». Взадь
[477]
отвечает русский посол Захарко Тютрин:

«Чем бы с дороги мо?лодца напоить-накормить, в бане выпарить, вте?пор вестей 
попросить, а ты, Мамай безбожный, пес смердящий (за эвти-то слова раздуй твою 
утробу толще угольной ямы!), того-пе?рво велишь мыть твои басурманские ноги и 
целовать бахилы; не след мыть ноги и целовать бахилы русскому послу Захарью 
Тютрину! Пусть поганый татарин, Мамай безбожный, буде есть вера, целует ноги 
русского посла Захарья Тютрина!»
Разъярился собака-татарин, рвал свои черные кудри, метал их наземь — по 
застолью, княжеские бумаги при?драл и писал свои ярлыки скорописчатые: «Когда 
будет овес кудряв, баран мохнат, у коня под копытом трава и вода, вте?пор Мамай 
безбожный будет с святой Русью воевать: вте?пор мне ни воды, ни хлеба не надо!» 
Набрал он из татар сильных, могучих богатырей тридцать человек без одного, 
посылает их на нечестное побоище: «Пошли, — говорит, — слуги мои верные, 
поперве?е русского посла Захарья Тютрина; дорогой уходи?те его в темных лесах, 
в крутых угорах, а тело вздымите на леси?ну в откормку птицам».

Пра?вится путем-дорогой русский посол Захарий Тютрин; пристигала его темна ночь 
на бору: не оснащается ночевать — одно идет вперед. Поутру, на восхожем на 
солнышке, видит русский посол Захарий Тютрин: выходят из лесу тридцать без 
одного сильных, могучих богатырей. Не у?робил
[478]
Захарий Тютрин поганых татаровей, захватил оберуч корзоватую уразину
[479]
и ждет незваных гостей. Ударили татаровья на Захарья Тютрина, поставили на 
округ
[480]
доброго мо?лодца. Учал Захарко поворачиваться, учал он уразиной гостей 
чествовать: кого раз ударит — грязьёй сделает. Невмоготу стало поганым 
татаровьям супротивничать русскому послу Захарью Тютрину, учали они конаться
[481]
ему хорошими речьми: «Отпусти ты нас живьем, русский посол Захарий Тютрин, не 
посмеем больше перечить тебе!» Глядит Захарко на сильных, могучих богатырей: из 
тридцати голов без одной остались живы только пять голов, да и те уразиной 
испроломаны, кушаками головы завязаны; сжаля?лся он над погаными нехристями,