дороги, лежит себе, спать собирается. Идут мимо три вора. «Здравствуйте, добрые 
мо?лодцы!» — говорит Мальчик с пальчик. «Здорово!» — «Куда идете?» — «К попу». 
— «Зачем?» — «Быков воровать». — «Возьмите и меня с собой!» — «Куда ты 
годишься? Нам надо такого молодца, чтоб раз дал — и дух вон!» — «Пригожусь и я: 
в подворотню пролезу да вам ворота отопру». — «И то дело! Пойдем с нами».
Вот пришли вчетвером к богатому попу; Мальчик с пальчик пролез в подворотню, 
отворил ворота и говорит: «Вы, братцы, здесь на дворе постойте, а я заберусь в 
сарай да выберу быка получше и выведу к вам». — «Ладно!» Забрался он в сарай и 
кричит оттуда во всю глотку: «Какого быка тащить — бурого али черного?» — «Не 
шуми, — говорят ему воры, — тащи какой под руку попадется». Мальчик с пальчик 
вывел им быка что ни есть самого лучшего; воры пригнали быка в лес, зарезали, 
сняли шкуру и стали делить мясо. «Ну, братцы, — говорит Мальчик с пальчик, — я 
возьму себе требуху: с меня и того будет». Взял требуху и тут же залез в нее 
спать, ночь коротать; а воры поделили мясо и пошли по домам.
Набежал голодный волк и проглотил требуху вместе с мальчиком; сидит он в 
волчьем брюхе живой, и горя ему мало! Плохо пришлось серому! Увидит он стадо, 
овцы пасутся, пастух спит, и только что подкрадется овцу унести — как Мальчик с 
пальчик и закричит во все горло: «Пастух, пастух, овечий дух! Ты спишь, а волк 
овцу тащит!» Пастух проснется, бросится на волка с дубиною да притравит его 
собаками, а собаки ну его рвать — только клочья летят! Еле-еле уйдет сердешный!
Совсем отощал волк, пришлось пропадать с голоду. «Вылези!» — просит волк. 
«Довези меня домой к отцу, к матери, так вылезу», — говорит Мальчик с пальчик. 
Побежал волк в деревню, вскочил прямо к старику в избу; Мальчик с пальчик 
тотчас вылез из волчьего брюха задом, схватил волка за хвост и кричит: «Бейте 
волка, бейте серого!» Старик схватил дубинку, старуха другую и давай бить 
волка; тут его и порешили, сняли кожу да сынку тулуп сделали. И стали они 
жить-поживать, век доживать.




Верлиока




№301
[410]


Жили-были дед да баба, а у них были две внучки-сиротки — такие хорошенькие да 
смирные, что дед с бабушкой не могли ими нарадоваться. Вот раз дед вздумал 
посеять горох; посеял — вырос горох, зацвел. Дед глядит на него, да и думает: 
«Теперь буду целую зиму есть пироги с горохом». Как назло деду, воробьи и 
напали на горох. Дед видит, что худо, и послал младшую внучку прогонять 
воробьев. Внучка села возле гороха, машет хворостиной да приговаривает: «Кишь, 
кишь, воробьи! Не ешьте дедова гороху!» Только слышит: в лесу шумит, трещит — 
идет Верлиока, ростом высокий, об одном глазе, нос крючком, борода клочком, усы 
в пол-аршина, на голове щетина, на одной ноге — в деревянном сапоге, костылем 
подпирается, сам страшно ухмыляется. У Верлиоки была уже такая натура: завидит 
человека, да еще смирного, не утерпит, чтобы дружбу не показать, бока не 
поломать; не было спуску от него ни старому, ни малому, ни тихому, ни удалому. 
Увидел Верлиока дедову внучку — такая хорошенькая, ну как не затрогать ее? Да 
той, видно, не понравились его игрушки: может быть, и обругала его — не знаю; 
только Верлиока сразу убил ее костылем.
Дед ждал-ждал — нет внучки, послал за нею старшую. Верлиока и ту прибрал. Дед 
ждет-пождет — и той нет! — и говорит жене: «Да что они там опозднились? Пожалуй,
 с парубками развозились, как трещотки трещат, а воробьи горох лущат. Иди-ка ты,
 старуха, да скорей тащи их за ухо». Старуха с печки сползла, в углу палочку 
взяла, за порог перевалилась, да и домой не воротилась. Вестимо, как увидела 
внучек да потом Верлиоку, догадалась, что это его работа; с жалости так и 
вцепилась ему в волосы. А нашему забияке то и на руку...
Дед ждет внучек да старуху — не дождется; нет как нет! Дед и говорит сам себе: 
«Да что за лукавый! Не приглянулся ли и жене парень чернявый? Сказано: от 
нашего ребра не ждать нам добра; а баба все баба, хоть и стара!» Вот так мудро 
размысливши, встал он из-за стола, надел шубку, закурил трубку, помолился богу, 
да и поплелся в дорогу. Приходит к гороху, глядит: лежат его ненаглядные внучки 
— точно спят; только у одной кровь, как та алая лента, полосой на лбу видна, а 
у другой на белой шейке пять синих пальцев так и оттиснулись. А старуха так 
изувечена, что и узнать нельзя. Дед зарыдал не на шутку, целовал их, миловал да 
слезно приговаривал.

И долго бы проплакал, да слышит: в лесу шумит, трещит — идет Верлиока, ростом 
высокий, об одном глазе, нос крючком, борода клочком, усы в пол-аршина, на 
голове щетина, на одной ноге — в деревянном сапоге, костылем подпирается, сам 
страшно ухмыляется. Схватил деда и давай бить; насилу бедный вырвался да убежал 
домой. Прибежал, сел на лавку, отдохнул и говорит: «Эге, над нами строить 
штуки! Постой, брат, у самих есть руки... Языком хоть что рассуждай, а рукам 
воли не давай. Мы и сами с усами! Задел рукой, поплатишься головой. Видно тебя, 
Верлиока, не учили сызмала пословице: делай добро — не кайся, а делай зло —