свалился и покрыл лицо свое рукою. А царь ничего не ведает, стоит на балконе да 
смотрит, как зятья его управляются. Вот жена Незнайкина подошла к хате, глядь — 
у крыльца стоит лошадь богатырская со всеми доспехами, а в сенях богатырь 
лежит; наскоро побежала, про все отцу рассказала. В тот час государь поспешил 
туда со всей свитою, дверь отворяет, на колени припадает, говорит речь умильно: 
«Ты скажись, добрый мо?лодец, ты какого роду-племени? Как тебя по имени будет 
звать, по отчеству величать?» Отвечает Незнайко: «Ах ты, богоданный мой 
государь-батюшка; аль меня не признаешь? Ты ж меня завсегда дураком называешь». 
Тут все его признали, за сильномогучего богатыря почитали; а старшие зятья как 
прослышали про то дело, тотчас с женами своими сряжались да по своим домам 
убирались. Незнайко скоро поправлялся, зелена вина напивался, заводил пир на 
весь мир; а по смерти царя начал сам царствовать, и житие его было долгое и 
счастливое.




Несмеяна-царевна




№297
[401]


Как подумаешь, куда велик божий свет! Живут в нем люди богатые и бедные, и всем 
им просторно, и всех их призирает и рассуждает господь. Живут роскошные — и 
празднуют; живут горемычные — и трудятся; каждому своя доля!
В царских палатах, в княжьих чертогах, в высоком терему красовалась 
Несмеяна-царевна. Какое ей было житье, какое приволье, какое роскошье! Всего 
много, все есть, чего душа хочет; а никогда она не улыбалась, никогда не 
смеялась, словно сердце ее ничему не радовалось.
Горько было царю-отцу глядеть на печальную дочь. Открывает он свои царские 
палаты для всех, кто пожелает быть его гостем. «Пускай, — говорит, — пытаются 
развеселить Несмеяну-царевну; кому удастся, тому она будет женою». Только это 
вымолвил, как закипел народ у княжьих ворот! Со всех сторон едут, идут — и 
царевичи и княжевичи, и бояре и дворяне, полковые и простые; начались пиры, 
полились меды — царевна все не смеется.

На другом конце в своем уголке жил честной работник; по утрам он двор убирал, 
вечерами скот пасал
[402]
, в беспрестанных был трудах. Хозяин его — человек богатый, правдивый, платою 
не обижал. Только покончился год, он ему мешок денег на стол: «Бери, — говорит, 
— сколько хочешь!», а сам в двери и вышел вон. Работник подошел к столу и 
думает: как бы перед богом не согрешить, за труды лишнего не положить? Выбрал 
одну только денежку, зажал ее в горсть да вздумал водицы напиться, нагнулся в 
колодезь — денежка у него выкатилась и потонула на дно.


Остался бедняк ни при чем. Другой бы на его месте заплакал, затужил и с досады 
б руки сложил, а он нет. «Все, — говорит, — бог посылает; господь знает, кому 
что давать: кого деньгами наделяет, у кого последние отнимает. Видно, я худо 
рачи?л
[403]
, мало трудился, теперь стану усердней!» И снова за работу — каждое дело в его 
руках огнем горит! Кончился срок, минул еще год, хозяин ему мешок денег на 
стол: «Бери, — говорит, — сколько душа хочет!», а сам в двери и вышел вон. 
Работник опять думает, чтоб бога не прогневить, за труд лишнего не положить; 
взял денежку, пошел напиться и выпустил невзначай из рук — денежка в колодезь и 
потонула. Еще усерднее принялся он за работу: ночь недосыпает, день недоедает. 
Поглядишь: у кого хлеб сохнет, желтеет, а у его хозяина все бутеет
[404]
; чья скотина ноги завивает
[405]
, а его по улице брыкает; чьих коней по?д гору тащат, а его и в поводу не 
сдержать. Хозяин разумел, кого благодарить, кому спасибо говорить. Кончился 
срок, миновал третий год, он кучу денег на стол: «Бери, работничек, сколько 
душа хочет; твой труд, твоя и деньга!», а сам вышел вон.

Берет работник опять одну денежку, идет к колодезю воды испить — глядь: 
последняя деньга цела, и прежние две наверх выплыли. Подобрал он их, догадался, 
что бог его за труды наградил; обрадовался и думает: «Пора мне бел свет 
поглядеть, людей распознать!» Подумал и пошел куда глаза глядят. Идет он полем, 
бежит мышь: «Ковалек, дорогой куманек! Дай денежку; я тебе сама пригожусь!» Дал 
ей денежку. Идет лесом, ползет жук: «Ковалек, дорогой куманек! Дай денежку; я 
тебе сам пригожусь!» Дал и ему денежку. Поплыл рекой, встрелся сом: «Ковалек, 
дорогой куманек! Дай денежку; я тебе сам пригожусь!» Он и тому не отказал, 
последнюю отдал.