проливается, сила-армия и конная гвардия вся в плен ушла». Тут братья-богатыри 
рассердилися, скорёхонько на коней садилися, накладывали на себя латы булатные, 
кольчуги железные, прибирали оружие военное: мечи-кладенцы, боевые палицы, 
сабли вострые, копья долгомерные, и отправлялись во путь, во дорогу; наперед 
себя посылали к царю посланника с таковым письмом: «Отдай-де того мо?лодца, что 
пролил кровь нашего брата; ежели не отдашь, то всю силу твою мечом побьем, 
стольный город на огонь пустим, народ в плен возьмем, а тебя самого при 
старости горькой смерти предадим». Приезжает посланник в царский дворец и 
подает то письмо государю; царь взял, распечатал и как стал читать — его резвые 
ножки подломилися, его белые ручки подрогнули, ясные очи смотреть не могут — 
катятся слезы горючие...

Здумал царь, велел послать во все стороны курьеров, собирать думных людей, 
генералов и начальных офицеров; от малого до великого начал выспрашивать: кто 
из них ведает про того мо?лодца, что срацынского рыцаря на бою победил? Никто 
не знает, не ведает; большие чины за средних хоронятся, средние за малых 
прячутся, а от малых ответу нет. Так ни с чем и отпустил царь посланника. 
Подступили срацынские богатыри
[397]
, начали города-села разбивать, огню предавать. Незнайко на печке лежит, его 
ретивое сердце кипит; говорит он жене таковую речь: «Жена моя милая, у отца 
постылая! Пойдем со мной в деревню, здесь жить тесно стало». Отвечает царевна: 
«Я в деревню нейду, лучше здесь помру!» Сошел Незнайко с печки, воздохнул 
тяжело: «Прощай, — говорит, — жена моя милая! Коли отца твоего побьют, и тебе 
живой не остаться». Брал на плечи деревенское платье, на голову шляпу, в руки 
батог
[398]
, вышел — сам осматривается: не увидал бы кто. Заприметил его царь с балкона — 
богоданный батюшка: «Что это за дурак такой! Убежать хочет, а того не ведает: 
коли что случится, всех найдут...» Старшие зятья возле стоят, думают — как бы 
честь свою показать: «Государь наш батюшка! Собирай-ка силу-армию и конную 
гвардию; мы тебе в беде помога!»

Начал царь силу собирать, полки устраивать; зятья свои рати прибавили и пошли 
на брань. Напустились срацынские богатыри на те передовые полки, страшно мечами 
бьют, вдвое конями мнут; потекла кровь ручьями, раздались стоны раненых. 
Незнайко услыхал, на помочь поспешал, пришел на высокий холм и скричал 
богатырским голосом, молодецким посвистом. На тот его крик бежит из чиста? поля 
добрый конь, бежит-спотыкается. «Ах ты, волчья сыть, травяной мешок! Что 
бежишь-спотыкаешься? Аль несчастье слышишь?» Отвечает добрый конь: «Будет кровь 
на обоих — на коне и на хозяине!» Накладывал Незнайко на своего коня узду 
тесмянную, потники, войлоки, седельце немецкое, подтягивал двенадцать подпруг, 
тринадцатую нагрудную: подпруги все были белошелковые — того шелку чистого, 
пряжицы были красного золота — того золота аравицкого, спенки были булатные — 
того булата заморского, и то не для басы добра мо?лодца, а для крепости 
богатырския, потому — шелк не рвется, булат не гнется, красное золото не 
ржавеет. Снарядил коня, начал себя снаряжать: накладывал платье рыцарское, латы 
булатные, в руки брал железный щит, боевую палицу, к ногам прицеплял копье 
крепкое, долгомерное, на бедре саблю вострую, позади себя меч-кладенец.

Садился Незнайко на добра коня, вкладывал ноги резвые в стремена немецкие, еще 
брал плеточку шелковую, бил коня по крутым бедрам, рассекал кожу лошадиную. Его 
конь возъяряется, от сырой земли подымается, что повыше лесу стоячего, пониже 
облака ходячего; скакал с горы на? гору, реки-озера промеж ног пропускал, 
зыбучие болота хвостом устилал; изо рта коня огонь-пламя пышет, из ноздрей 
искры сыплются, из ушей дым кудряв валит; ископыть того коня — целые печи земли 
выворачивались, подземные ключи воздымались. Скричал Незнайко богатырским 
голосом, сосвистал молодецким посвистом — в озерах вода сколебалася, с желтым 
песком помешалася, старые дубы пошаталися, верхушками до земли догибалися. В 
чистом поле — срацынский богатырь
[399]
на коне как копна сидит; его конь как сокол летит, да сырой земли не дотыкается,
 сам богатырь похваляется — хочет Незнайку целком проглотить.


Как скоро они съехались, проговорил Незнайкин конь: «Ну, хозяин! Преклони свою 
голову на мою гриву — может быть спасешься». Только Незнайко головой прикорнул, 
как срацынский богатырь мечом махнул, левую руку с плеча ему повредил, у коня 
левое ухо срубил; а Незнайко тем часом угодил ему копьем в самую пельку
[400]
и обворотил его, как ржаного снопа. Упал срацынец на сырую землю, и лежало тут 
трупло богатырское — валялося, горячая кровь проливалася. Скоро сила-армия 
надвигала, конная гвардия наскакала, а Незнайко уезжал на своем добром коне к 
царским палатам и кричал зычным голосом: «Люди добрые! Не предайте меня смерти 
напрасныя, захватите мою кровь горячую». Побежала с балкону вся свита царская, 
впереди всех царевна — жена Незнайкина, именным платком левую руку ему завязала,
 а своего мужа не признала; он пот с лица утирал, себя, добра мо?лодца, укрывал.


Поехал Незнайко к своей хате, бросил коня без привязи, вошел в сени, на пол