котора лучше стряпат? Те невестки сперва смеялись над лягушей; а теперь, как 
пришло время, они и послали горнишну подсматривать, как она станет стряпать. 
Лягуша смекнула это, взяла замесила квашню, скатала, печь сверху выдолбила, да 
прямо туда квашню и опрокинула. Горнишна увидела, побежала, сказала своим 
барыням, царским невесткам, и те так же сделали. А лягуша хитрая только их 
провела, тотчас тесто из печи выгребла, все очистила, замазала, будто ни в чем 
не бывала, а сама вышла на крыльцо, вывернулась из кожуха и крикнула: 
«Няньки-маньки! Состряпайте сейчас же мне хлебов таких, каки мой батюшка по 
воскресеньям да по праздникам только ел». Няньки-маньки тотчас притащили хлеба. 
Она взяла его, положила возле Ивана-царевича, а сама сделалась лягушей. 
Иван-царевич проснулся, взял хлеб и понес к отцу. Отец в то время принимал 
хлебы от бо?льших братовей; их жены как поспускали в печь хлебы так же, как 
лягуша, — у них и вышло кули-мули. Царь наперво принял хлеб от большого сына, 
посмотрел и отослал на кухню; от середнего принял, туда же послал. Дошла 
очередь до Ивана-царевича; он подал свой хлеб. Отец принял, посмотрел и 
говорит: «Вот это хлеб — во Христов день есть! Не такой, как у бо?льших снох, с 
закалой
[265]
!»


После того вздумалось царю сделать бал, посмотреть своих сношек, котора лучше 
пляшет? Собрались все гости и снохи, кроме Ивана-царевича; он задумался: «куда 
я с лягушей поеду?» И заплакал навзрыд наш Иван-царевич. Лягуша и говорит ему: 
«Не плачь, Иван-царевич! Ступай на бал. Я через час буду». Иван-царевич немного 
обрадовался, как услыхал, что? лягуша бает; уехал, а лягуша пошла, сбросила с 
себя кожух, оделась чудо как! Приезжает на бал; Иван-царевич обрадовался, и все 
руками схлопали: кака красавица! Начали закусывать; царевна огложет коску
[266]
, да и в рукав, выпьет чего — остатки в другой рукав. Те снохи видят, чего она 
делат, и они тоже кости кладут к себе в рукава, пьют чего — остатки льют в 
рукава. Дошла очередь танцевать; царь посылает бо?льших снох, а они ссылаются 
на лягушу. Та тотчас подхватила Ивана-царевича и пошла; уж она плясала-плясала, 
вертелась-вертелась — всем на диво! Махнула правой рукой — стали леса и воды, 
махнула левой — стали летать разные птицы. Все изумились. Отплясала — ничего не 
стало. Други снохи пошли плясать, так же хотели: котора правой рукой ни махнет, 
у той кости-та и полетят, да в людей, из левого рукава вода разбрызжет — тоже в 
людей. Царю не понравилось, закричал: «Будет, будет!» Снохи перестали.

Бал был на отходе. Иван-царевич поехал наперед, нашел там где-то женин кожух, 
взял его да и сжег. Та приезжат, хватилась кожуха: нет! — сожжен. Легла спать с 
Иваном-царевичем; перед утром и говорит ему: «Ну, Иван-царевич, немного ты не 
потерпел; твоя бы я была, а теперь бог знат. Прощай! Ищи меня за тридевять 
земель, в тридесятом царстве». И не стало царевны.

Вот год прошел, Иван-царевич тоскует о жене; на другой год собрался, выпросил у 
отца, у матери благословенье и пошел. Идет долге уж, вдруг попадатся ему 
избушка — к лесу передом, к нему задом. Он и говорит: «Избушка, избушка! Стань 
по-старому, как мать поставила, — к лесу задом, а ко мне передом». Избушка 
перевернулась. Вошел в избу; сидит старуха и говорит: «Фу-фу! Русской коски 
слыхом было не слыхать, видом не видать, нынче русска коска сама на двор 
пришла! Куда ты, Иван-царевич, пошел?» — «Прежде, старуха, напой-накорми, потом 
вести расспроси». Старуха напоила-накормила и спать положила. Иван-царевич 
говорит ей: «Баушка! Вот я пошел доставать Елену Прекрасну
[267]
». — «Ой, дитятко, как ты долго (не бывал)! Она с первых-то годов часто тебя 
поминала, а теперь уж не помнит, да и у меня давно не бывала. Ступай вперед к 
середней сестре, та больше знат».


Иван-царевич поутру отправился, дошел до избушки и говорит: «Избушка, избушка! 
Стань по-старому, как мать поставила, — к лесу задом, а ко мне передом». 
Избушка перевернулась. Он вошел в нее, видит — сидит старуха и говорит: «Фу-фу! 
Русской коски слыхом было не слыхать и видом не видать, а нынче русска коска 
сама на двор пришла! Куда, Иван-царевич, пошел?» — «Да вот, баушка, доступать 
Елену Прекрасну». — «Ой, Иван-царевич, — сказала старуха, — как ты долго! Она 
уж стала забывать тебя, выходит взамуж за другого: скоро свадьба! Живет теперь 
у большой сестры, ступай туда да смотри ты: как станешь подходить — у нее 
узнают, Елена обернется веретешком
[268]
, а платье на ней будет золотом. Моя сестра золото станет вить, как совьет 
веретешко, и положит в ящик, и ящик запрет, ты найди ключ, отвори ящик, 
веретешко переломи, кончик брось назад, а корешок перед себя: она и очутится 
перед тобой».


Пошел Иван-царевич, дошел до этой старухи, зашел в избу; та вьет золото, свила 
его веретешко и положила в ящик, заперла и ключ куда-то положила. Он взял ключ, 
отворил ящик, вынул веретешко и переломил по сказанному, как по писаному, 
кончик бросил за себя, а корешок перед себя. Вдруг и очутилась Елена Прекрасна,