не беда, и пошла. В саду разливалась ключевая хрустальная вода. «Что, — говорит 
женщинка, — день такой жаркий, солнце палит, а водица студеная — так и плещет, 
не искупаться ли нам здесь?» — «Нет, нет, не хочу!» — а там подумала: ведь 
искупаться не беда! Скинула сарафанчик и прыгнула в воду. Только окунулась, 
женщинка ударила ее по спине: «Плыви ты, — говорит, — белою уточкой!» И поплыла 
княгиня белою уточкой. Ведьма тотчас нарядилась в ее платье, убралась, 
намалевалась и села ожидать князя. Только щенок вякнул, колокольчик звякнул, 
она уж бежит навстречу, бросилась к князю, целует, милует. Он обрадовался, сам 
руки протянул и не распознал ее.

А белая уточка нанесла яичек, вывела деточек, двух хороших, а третьего 
заморышка, и деточки ее вышли — ребяточки; она их вырастила, стали они по 
реченьке ходить, злату рыбку ловить, лоскутики сбирать, кафтаники сшивать, да 
выскакивать на бережок, да поглядывать на лужок. «Ох, не ходите туда, дети!» — 
говорила мать. Дети не слушали; нынче поиграют на травке, завтра побегают по 
муравке, дальше, дальше, и забрались на княжий двор. Ведьма чутьем их узнала, 
зубами заскрипела; вот она позвала деточек, накормила-напоила и спать уложила, 
а там велела разложить огня, навесить котлы, наточить ножи. Легли два братца и 
заснули, — а заморышка чтоб не застудить, приказала (им) мать в пазушке носить 
— заморышек-то и не спит, все слышит, все видит. Ночью пришла ведьма под дверь 
и спрашивает: «Спите вы, детки, иль нет?» Заморышек отвечает: «Мы спим — не 
спим, думу думаем, что хотят нас всех порезати; огни кладут калиновые, котлы 
высят кипучие, ножи точат булатные!» — «Не спят!»

Ведьма ушла, походила-походила, опять под дверь: «Спите, детки, или нет?» 
Заморышек опять говорит то же: «Мы спим — не спим, думу думаем, что хотят нас 
всех порезати; огни кладут калиновые, котлы высят кипучие, ножи точат 
булатные!» — «Что же это все один голос?» — подумала ведьма, отворила 
потихоньку дверь, видит: оба брата спят крепким сном, тотчас обвела их мертвой 
рукою
[258]
— и они померли.

Поутру белая уточка зовет деток; детки нейдут. Зачуяло ее сердце, встрепенулась 
она и полетела на княжий двор. На княжьем дворе, белы как платочки, холодны как 
пласточки, лежали братцы рядышком. Кинулась она к ним, бросилась, крылышки 
распустила, деточек обхватила и материнским голосом завопила:


Кря, кря, мои деточки!
Кря, кря, голубяточки!
Я нуждой вас выхаживала,
Я слезой вас выпаивала,
Темну ночь не досыпала,
Сладок кус не доедала!


«Жена, слышишь небывалое? Утка приговаривает». — «Это тебе чудится! Велите утку 
со двора прогнать!» Ее прогонят, она облетит да опять к деткам:


Кря, кря, мои деточки!
Кря, кря, голубяточки!
Погубила вас ведьма старая,
Ведьма старая, змея лютая,
Змея лютая, подколодная;
Отняла у вас отца родного,
Отца родного — моего мужа,
Потопила нас в быстрой реченьке,
Обратила нас в белых уточек,
А сама живет — величается!


«Эге!» — подумал князь и закричал: «Поймайте мне белую уточку!» Бросились все, 
а белая уточка летает и никому не дается; выбежал князь сам, она к нему на руки 
пала. Взял он ее за крылышко и говорит: «Стань белая береза у меня позади, а 
красная девица впереди!» Белая береза вытянулась у него позади, а красная 
девица стала впереди, и в красной девице князь узнал свою молодую княгиню. 
Тотчас поймали сороку, подвязали ей два пузырька, велели в один набрать воды 
живящей, в другой говорящей. Сорока слетала, принесла воды. Сбрызнули деток 
живящею водою — они встрепенулись, сбрызнули говорящею — они заговорили. И 
стала у князя целая семья, и стали все жить-поживать, добро наживать, худо 
забывать. А ведьму привязали к лошадиному хвосту, размыкали по полю: где 
оторвалась нога — там стала кочерга, где рука — там грабли, где голова — там 
куст да колода; налетели птицы — мясо поклевали, поднялися ветры — кости 
разметали, и не осталось от ней ни следа, ни памяти!