— и в ту ж минуту влюбился в нее, выхватил свой меч и занес на ее брата. Бог не 
попустил греха, словно что толкнуло Дмитрия-царевича — вмиг проснулся и 
спрашивает: «Что ты делать хочешь?» — «Хочу тебя убить!» — «За что, 
Иван-царевич?» — «Ведь это портрет твоей невесты?» — «Нет, моей сестры 
Марьи-царевны». — «Ах, что же ты мне никогда об ней не сказывал! Я теперь жить 
без нее не могу». — «Ну что ж! Женись на сестре, будем братьями». Иван-царевич 
бросился обнимать Дмитрия-царевича. Тут они и поладили, по рукам ударили.
Иван-царевич домой уехал — к свадьбе готовиться, а Дмитрий-царевич стал 
собираться с своею сестрицею в путь-дорогу, к жениху в гости. Снарядили два 
корабля: в одном брат плывет, в другом сестра плывет, а при ней нянька с дочкою.
 Вот как выехали корабли посеред моря синего, нянька и говорит Марье-царевне: 
«Скинь с себя драгоценное платье да ложись на перину — тебе спокойней будет!» 
Царевна скинула платье, и только легла на перину — нянька ударила ее слегка по 
белому телу, и сделалась Марья-царевна серой утицею, взвилась-полетела с 
корабля на сине море. А нянька нарядила свою дочь в царевнино платье, сидят обе 
да величаются. Приехали в землю Ивана-царевича; он тотчас выбежал навстречу и 
портрет Марьи-царевны с собой захватил; смотрит, а невеста далеко на тот 
портрет не похожа! Разгневался на Дмитрия-царевича, велел посадить его в 
темницу, в день давать ему по куску черствого хлеба да по стакану воды; кругом 
были часовые приставлены, и наказано им настрого никого не пускать к 
заключеннику.
Приходит время к полуночи, стала сера утица с моря подыматься, полетела к 
родимому братцу — все царство собой осияла: крыльями машет, а с них словно жар 
сыпется! Подлетела к темнице да прямо в окошечко, крылышки на гвоздик повесила, 
а сама к брату пошла: «Родимый мой братец, Дмитрий-царевич! Тебе тошно в 
темнице сидеть, по стакану воды пить, по куску хлеба есть; а мне, братец, 
тошнее того по синю морю плавать! Сгубила нас злая нянюшка, скинула с меня 
драгоценное платье — нарядила в него свою дочку». Братец с сестрицею поплакали, 
погоревали вместе; ранним утром улетела сера утица на сине море. Докладывают 
Ивану-царевичу: «Так и так, прилетала к заключеннику сера утица — все царство 
собой осияла!» Приказал он, чтоб сейчас дали ему знать, как скоро та утица 
опять прилетит.
Вот подходит время к полуночи; вдруг море заколыхалося, поднялась с него сера 
утица, полетела — все царство собой осветила, крылышками машет, а с них словно 
жар сыпется. Прилетела к темнице, крылышки свои на окне оставила, а сама к 
брату пошла. Тотчас же разбудили Ивана-царевича; он побежал к темнице, смотрит: 
на окне лежат крылышки, взял и велел их на огне спалить, а сам приложил ухо да 
слушает — про что говорят братец с сестрицею. «Родимый мой братец! — говорит 
Марья-царевна. — Тебе тошно в темнице сидеть, по стакану воды пить, по куску 
хлеба есть; а мне тошнее того по синю морю плавать! Сгубила нас злая нянюшка, 
скинула с меня драгоценное платье — нарядила в него свою дочку... Ах, братец, 
что-то гарью пахнет!» — «Нет, сестрица! Я ничего не слышу».
Иван-царевич отворил темницу, входит туда — Марья-царевна в ту ж минуту 
бросилась к окошечку, видит: крылышки ее до половины обожжены; тут ухватил ее 
Иван-царевич за белые руки, а она стала оборачиваться разными гадами. 
Иван-царевич не пугается, из рук ее не пущает... Вот, наконец, она веретеном 
обратилась; царевич переломил веретено надвое, один конец бросил вперед, а 
другой назад и говорит: «Стань передо мной красна девица, а за мной белая 
береза!» Стала позади его белая береза, а перед ним явилась Марья-царевна во 
всей своей красоте. Иван-царевич выпросил себе прощение у Дмитрия-царевича, и 
все трое во дворец пошли; а на другой день была свадьба: Иван-царевич женился 
на Марье-царевне; гости долго пировали, веселились, прохлаждались. А няньку с 
дочкою отослали в такое место, чтоб об них ни слуху ни духу не было!




Белая уточка



№265


Один князь женился на прекрасной княжне и не успел еще на нее наглядеться, не 
успел с нею наговориться, не успел ее наслушаться, а уж надо было им 
расставаться, надо было ему ехать в дальний путь, покидать жену на чужих руках. 
Что делать! Говорят, век обнявшись не просидеть. Много плакала княгиня, много 
князь ее уговаривал, заповедовал не покидать высока терема, не ходить на беседу,
 с дурными людьми не ватажиться
[256]
, худых речей не слушаться. Княгиня обещала все исполнить. Князь уехал; она 
заперлась в своем покое и не выходит.


Долго ли, коротко ли, пришла к ней женщинка, казалось — такая простая, 
сердечная! «Что, — говорит, — ты скучаешь? Хоть бы на божий свет поглядела, 
хоть бы по саду прошлась, тоску размыкала, голову простудила
[257]
». Долго княгиня отговаривалась, не хотела, наконец подумала: по саду походить