| |
кипят немецкие, огни горят всё жаркие!» А она ему говорит, выныривая из реки:
«Иванушка, родимый мой, тебе тошно, а мне тошней твоего; тяжел камень ко дну
тянет, бела-рыба глаза выела, люта змея сердце высосала, шелкова трава ноги
спутала!» Козельчик пошел домой, полежал и опять у барина просится на реку;
барин пустил и послал следом слугу посмотреть, зачем он часто ходит туда.
Козельчик сел на бережку и опять закричал: «Аленушка, сестричушка, тебе тошно,
а мне тошней твоего; меня, козла, хотят резать, ножи точат булатные, котлы
кипят немецкие, огни горят всё жаркие!» Она ему говорит: «Иванушка, родимый мой,
тебе тошно, а мне тошней твоего; тяжел камень ко дну тянет, бела-рыба глаза
выела, люта змея сердце высосала, шелкова трава ноги спутала!» Пришли домой,
слуга ничего не сказал барину; а козельчик немножко повернулся и опять просится
у барина на речку водицы испить, кишочки промыть. Барин отпустил и сам пошел
следом. Козельчик сел на бережку и стал опять кричать: «Аленушка, сестричушка,
меня, козла, хотят резать, ножи точат булатные, котлы кипят немецкие, огни
горят всё жаркие!» И она выныривает из реки и говорить стала: «Иванушка,
родимый мой!..» Как барин то угадал, да вдруг кинется и вытащил ее; узнал обо
всем, всех пересек, а которая на место ее сделалась (ту) прогнал; а с этой
начал жить-поживать по-прежнему, и козельчику стало хорошо.
№263
[253]
Жил старик со старухой. У них был сынок Иванушка и дочка Оленушка. Отец послал
их в лес за ягодками. Они пошли; пришли в лес и нашли земляночку. Оленушка
сказала: «Давай, братец, взойдем в эту землянку». Взошли и увидели: лежит на
печи и спит яга-баба. Они сели на лавку и стали играть Оленушкиным кольчиком
[254]
. Долго ли, коротко ли в ней посидели, потом вышли из землянки. Отойдя немножко,
Оленушка сказала: «Ох, братец Иванушка! Я кольчико-то позабыла в землянке на
окошечке; поди возьми его, да смотри не лижи козлиного сальца, что на лавочке
лежит».
Пошел Иванушка и дорогою сам с собою думает: что мне сестрица не велела лизать
сальца? Пришел в землянку, взял кольчико и лизнул сальце, да и сделался козлом.
Надел кольчико на рога, бежит к Оленушке и блеет по-козлиному. «Ох ты дурачок,
Иванушка! — говорит Оленушка. — Ведь я тебе наказывала, чтобы не лизал сальце;
а ты не послушал-таки меня!..» Взял их барин к себе, и живут они у него с год
времени.
Вот пришли к Оленушке дочери яги-бабы, зовут ее купаться. Долго она
отказывалась; наконец уговорили. Пришли к воде, скинули с себя рубашки, полезли
в воду. Ягины дочери привязали Оленушке на шею камень и пустили с ним в воду...
Козленочек ходит на бережок и горько плачет, приговаривая: «Оленушка, сестрица
моя! Ты выдь ко мне, ты выгляни: я братец твой, Иванушка, пришел к тебе с
нерадостной весточкой, меня, козла, убить хотят, зарезати...» Оленушка из воды
отвечает ему: «Ох, братец мой Иванушка! Я рада бы к тебе выглянуть, тяжел
камень ко дну тянет...» Слуги прошли за козленочком, и как на его голос
выглянула из реки Оленушка — они тотчас схватили ее и вытащили на берег. Барин
взял Оленушку к себе в дом, а козла Иванушку пустил в сад гулять, а дочерей
яги-бабы приказал расстрелять.
Царевна — серая утица
№264
[255]
Жил царь с царицею, у них были дети: сын да дочь; сына звали Дмитрий-царевич, а
дочь — Марья-царевна. Были приставлены к царевне и няньки и мамки, и ни одна не
могла ее укачать-убаюкать. Только брат и умел это сделать: бывало, придет к ее
кроватке и начнет припевать: «Баю-баюшки, сестрица! Баю-баюшки, родная!
Вырастешь большая, отдам тебя замуж за Ивана-царевича». Она закроет глазки и
заснет. Прошло несколько лет, собрался Дмитрий-царевич и поехал в гости к
Ивану-царевичу; прогостил там три месяца — много играли, много гуляли; стал
уезжать и зовет к себе Ивана-царевича. «Хорошо, — говорит, — приеду!» Воротился
домой, взял портрет своей сестры и повесил над своею постелью, и так хороша
была царевна, что все бы смотрел на ее портрет: глаз оторвать невозможно!
Нежданно-негаданно приезжает Иван-царевич к Дмитрию-царевичу, входит в его
комнату, а он спит себе крепким сном. Увидал Иван-царевич портрет Марьи-царевны
|
|
