вечера мудренее». Иван-царевич ночь переночевал, поутру встал ране?нько, умылся 
беле?нько, вывел коня, оседлал, в стремено ногу клал — только его и видела 
бабушка!
Едет он далеким-далеко, высоким-высоко, день коротается, к ночи подвигается: 
стоит двор — что город, изба — что терем. Приехал ко крыльцу, привязал коня к 
серебряному кольцу, в сени да в избу, богу помолился, ночевать попросился. 
Говорит старуха: «Фу-фу! Доселева было русской коски видом не видать, слыхом не 
слыхать, а ноне русская коска сама на двор приехала. Откуль, Иван-царевич, 
взялся?» — «Что ты, старая сука, расфукалась, неучливо спрашиваешь? Ты бы 
прежде накормила-напоила, на постелю повалила, тожно бы вестей спрашивала». Она 
его за стол посадила, накормила-напоила, на постелю повалила, села в головы и 
спрашивает: «Куды тя бог понес?» — «Был я, бабушка, в малых летах, качал меня 
батюшка в зыбке, сулил за меня Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех 
бабок внучку, девяти братьев сестру». — «Хорош мо?лодец! Учливо говоришь. Я 
восьмой десяток доживаю, а про эту красоту еще не слыхивала. Впереди по дороге 
живет моя бо?льшая сестра, может, она знает; есть у ней на то ответчики: первые 
ответчики — зверь лесной, другие ответчики — птица воздушная, третьи ответчики 
— рыба и гад водяной; что ни есть на белом свете — все ей покоряется. 
Поезжай-ка завтра к ней; а теперь усни; утро вечера мудренее!» Иван-царевич 
ночь переночевал, встал ране?нько, умылся беле?нько, сел на коня — и был таков!
Едет далеким-далеко, высоким-высоко, день коротается, к ночи подвигается; стоит 
двор — что город, изба — что терем. Приехал ко крыльцу, прицепил к золотому 
кольцу, в сени да в избу, богу помолился, ночевать попросился. Закричала на 
него старуха: «Ах ты, такой-сякой! Железного кольца недостоин, а к золотому 
коня привязал». — «Хорошо, бабушка, не бранись; коня можно отвязать, за иное 
кольцо привязать». — «Что, добрый мо?лодец, задала тебе страху! А ты не 
страшись да на лавочку садись, а я стану спрашивать: из каких ты родов, из 
каких городов?» — «Эх, бабушка! Ты бы прежде накормила-напоила, в те? поры 
вестей поспрошала; видишь — человек с дороги, весь день не ел!» В тот час 
старуха стол поставила, принесла хлеба-соли, налила водки стакан и принялась 
угощать Ивана-царевича. Он наелся-напился, на постелю повалился; старуха не 
спрашивает, он сам ей рассказывает: «Был я в малых летах, качал меня батюшка в 
зыбке, сулил за меня Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, 
девяти братьев сестру. Сделай милость, бабушка, скажи: где живет Ненаглядная 
Красота и как до нее дойти?» — «Я и сама, царевич, не ведаю: вот уж девятый 
десяток доживаю, а про эту красоту еще не слыхивала. Ну да усни с богом; заутро 
соберу моих ответчиков — может, из них кто знает».
На другой день встала старуха ране?нько, умылась беле?нько, вышла с 
Иваном-царевичем на крылечко и скричала богатырским голосом, сосвистала 
молодецким посвистом. Крикнула по морю: «Рыбы и гад водяной! Идите сюда». 
Тотчас сине море всколыхалося, собирается рыба и большая и малая, собирается 
всякий гад, к берегу идет — воду укрывает. Спрашивает старуха: «Где живет 
Ненаглядная Красота, трех мамок дочка, трех бабок внучка, девяти братьев 
сестра?» Отвечают все рыбы и гады в один голос: «Видом не видали, слыхом не 
слыхали!» Крикнула старуха по земле: «Собирайся, зверь лесной!» Зверь бежит, 
землю укрывает, в один голос отвечает: «Видом не видали, слыхом не слыхали!» 
Крикнула старуха по поднебесью: «Собирайся, птица воздушная!» Птица летит, 
денной свет укрывает, в один голос отвечает: «Видом не видали, слыхом не 
слыхали!» — «Больше некого спрашивать!» — говорит старуха, взяла Ивана-царевича 
за руку и повела в избу; только вошли туда, налетела Моголь-птица, пала на 
землю — в окнах свету не стало. «Ах ты, птица Моголь! Где была, где летала, 
отчего запоздала?» — «Ненаглядную Красоту к обедне сряжала». — «Того мне и 
надоть! Сослужи мне службу верою-правдою: снеси туда Ивана-царевича». — «Рада 
бы сослужила, много пропитанья надоть!» — «Сколь много?» — «Три сороковки 
говядины да чан воды».
Иван-царевич налил чан воды, накупил быков, набил и наклал три сороковки 
говядины, уставил те бочки на птицу, побежал в кузницу и сковал себе копье 
длинное железное. Воротился и стал со старухой прощаться. «Прощай, — говорит, — 
бабушка! Корми моего доброго коня сыто — я тебе за все заплачу». Сел на 
Моголь-птицу — в ту ж минуту она поднялась и полетела. Летит, а сама бесперечь 
оглядывается: как оглянется, Иван-царевич тотчас подает ей на копье кус 
говядины. Вот летела-летела немало времени, царевич две бочки скормил, за 
третью принялся и говорит: «Эй, птица Моголь! Пади на сыру землю, мало 
пропитанья стало». — «Что ты, Иван-царевич! Здесь леса дремучие, грязи вязучие 
— нам с тобой по конец века не выбраться». Иван-царевич всю говядину скормил и 
бочки спихал, а Моголь-птица летит — оборачивается. «Что делать?» — думает 
царевич, вырезал из своих ног икры и дал птице; она проглотила, вылетела на 
луга зеленые, травы шелковые, цветы лазоревые и пала наземь. Иван-царевич встал,
 идет по? лугу — разминается, на обе ноги прихрамывает. «Что ты, царевич, али 
хромаешь?» — «Хромаю, Моголь-птица! Давеча из ног своих икры вырезал да тебе 
скормил». Моголь-птица выхаркнула икры, приложила к ногам Ивана-царевича, 
дунула-плюнула, икры приросли — и пошел царевич и крепко и бодро.
Пришел в большой город и пристал отдохнуть к бабушке-задворенке. Говорит ему 
бабушка-задворенка: «Спи, Иван-царевич! Заутро, как ударят в колокол, я тебя 
разбужу». Лег царевич и тотчас уснул; день, спит, ночь спит... Зазвонили к 
заутрене, прибежала бабушка-задворенка, стала его будить, что ни попадет в руки 
— тем и бьет; нет, не могла сбудить. Отошла заутреня, зазвонили к обедне, 
Ненаглядная Красота в церковь поехала; прибежала бабушка-задворенка, принялась 
опять за царевича, бьет его чем ни попадя, насил-насилу разбудила. Вскочил 
Иван-царевич скорехонько, умылся белехонько, снарядился и пошел к обедне.