| |
плечики — синь кафтан, на голову — шит колпак. Поехала я оттуда во всем наряде,
остановилась отдохнуть; седельце, уздечку поснимала, лошадку к деревцу
привязала, сама легла на травке. Откуда ни возьмись — набежали свиньи, съели
репеное седельце; налетели куры, склевали гороховую уздечку; взошло солнышко,
растопило ледяную лошадку. Пошла я с горем пешечком; иду — по дорожке прыгает
сорока и кричит: «Синь кафтан! Синь кафтан!», а мне послышалось: «Скинь
кафтан!» Я скинула да бросила. К чему же, подумала я, остался на мне шит
колпак? Схватила его да оземь и, как видите теперь, осталась ни с чем.
Никита Кожемяка
№148
[711]
Около Киева проявился змей, брал он с народа поборы немалые: с каждого двора по
красной девке; возьмет девку да и съест ее. Пришел черед идти к тому змею
царской дочери. Схватил змей царевну и потащил ее к себе в берлогу, а есть ее
не стал: красавица собой была, так за жену себе взял. Полетит змей на свои
промыслы, а царевну завалит бревнами, чтоб не ушла. У той царевны была собачка,
увязалась с нею и?з дому. Напишет, бывало, царевна записочку к батюшке с
матушкой, навяжет собачке на шею; а та побежит, куда надо, да и ответ еще
принесет. Вот раз царь с царицею и пишут к царевне: узнай, кто сильнее змея?
Царевна стала приветливей к своему змею, стала у него допытываться, кто его
сильнее. Тот долго не говорил, да раз и проболтался, что живет в городе Киеве
Кожемяка — тот и его сильнее. Услыхала про то царевна, написала к батюшке:
сыщите в городе Киеве Никиту Кожемяку да пошлите его меня из неволи выручать.
Царь, получивши такую весть, сыскал Никиту Кожемяку да сам пошел просить его,
чтобы освободил его землю от лютого змея и выручил царевну. В ту пору Никита
кожи мял, держал он в руках двенадцать кож; как увидал он, что к нему пришел
сам царь, задрожал со страху, руки у него затряслись — и разорвал он те
двенадцать кож. Да сколько ни упрашивал царь с царицею Кожемяку, тот не пошел
супротив змея. Вот и придумали собрать пять тысяч детей малолетних, да и
заставили их просить Кожемяку: авось на их слезы сжалобится! Пришли к Никите
малолетние, стали со слезами просить, чтоб шел он супротив змея. Прослезился и
сам Никита Кожемяка, на их слезы глядя. Взял триста пуд пеньки, насмолил смолою
и весь-таки обмотался, чтобы змей не съел, да и пошел на него.
Подходит Никита к берлоге змеиной, а змей заперся и не выходит к нему. «Выходи
лучше в чистое поле, а то и берлогу размечу!» — сказал Кожемяка и стал уже
двери ломать. Змей, видя беду неминучую, вышел к нему в чистое поле. Долго ли,
коротко ли бился с змеем Никита Кожемяка, только повалил змея. Тут змей стал
молить Никиту: «Не бей меня до смерти, Никита Кожемяка! Сильней нас с тобой в
свете нет; разделим всю землю, весь свет поровну: ты будешь жить в одной
половине, а я в другой». — «Хорошо, — сказал Кожемяка, — надо межу проложить».
Сделал Никита соху в триста пуд, запряг в нее змея, да и стал от Киева межу
пропахивать; Никита провел борозду от Киева до моря Кавстрийского. «Ну, —
говорит змей, — теперь мы всю землю разделили!» — «Землю разделили, —
проговорил Никита, — давай море делить, а то ты скажешь, что твою воду берут».
Взъехал змей на середину моря, Никита Кожемяка убил и утопил его в море. Эта
борозда и теперь видна; вышиною та борозда двух сажен. Кругом ее пашут, а
борозды не трогают, а кто не знает, от чего эта борозда, — называет ее валом.
Никита Кожемяка, сделавши святое дело, не? взял за работу ничего, пошел опять
кожи мять.
Змей и цыган
№149
[712]
В старые годы стояла одна деревушка, повадился в ту деревушку змей летать,
людей пожирать. Всех поел; остался всего-навсего один мужик. В те? поры
приходит туда цыган; дело было поздним вечером. Куда ни заглянет — везде пусто!
Зашел, наконец, в последнюю избушку; там сидит да плачется остальной мужик.
«Здравствуй, добрый человек!» — «Ты зачем, цыган? Верно, жизнь тебе надоела?» —
«А что?» — «Да ведь сюда повадился змей летать, людей пожирать; всех поел, меня
одного до утра оставил, а завтра прилетит — и меня сожрет, да и тебе
несдобровать. Разом двух съест!» — «А может, подавится! Дай-ка я с тобой
|
|
