народился. Только по тому и различали их: как воротятся с гулянья, Иван-царевич 
просит белье переменить, кухаркин сын норовит съесть что-нибудь, а Иван Быкович 
прямо на отдых ложится. По десятому году пришли они к царю и говорят: «Любезный 
наш батюшка! Сделай нам железную палку в пятьдесят пудов». Царь приказал своим 
кузнецам сковать железную палку в пятьдесят пудов; те принялись за работу и в 
неделю сделали. Никто палки за один край приподнять не может, а Иван-царевич, 
да Иван кухаркин сын, да Иван Быкович между пальцами ее повертывают, словно 
перо гусиное.
Вышли они на широкий царский двор. «Ну, братцы, — говорит Иван-царевич, — 
давайте силу пробовать: кому быть бо?льшим братом». — «Ладно, — отвечал Иван 
Быкович, — бери палку и бей нас по плечам». Иван-царевич взял железную палку, 
ударил Ивана кухаркина сына да Ивана Быковича по плечам и вбил того и другого 
по колена в землю. Иван кухаркин сын ударил — вбил Ивана-царевича да Ивана 
Быковича по самую грудь в землю; а Иван Быкович ударил — вбил обоих братьев по 
самую шею. «Давайте, — говорит царевич, — еще силу попытаем: станем бросать 
железную палку кверху; кто выше забросит — тот будет больший брат». — «Ну что ж,
 бросай ты!» Иван-царевич бросил — палка через четверть часа назад упала, Иван 
кухаркин сын бросил — палка через полчаса упала, а Иван Быкович бросил — только 
через час воротилась. «Ну, Иван Быкович! Будь ты большой брат».
После того пошли они гулять по? саду и нашли громадный камень. «Ишь какой 
камень! Нельзя ль его с места сдвинуть?» — сказал Иван-царевич, уперся в него 
руками, возился-возился — нет, не берет сила; попробовал Иван кухаркин сын — 
камень чуть-чуть подвинулся. Говорит им Иван Быкович: «Мелко же вы плаваете! 
Постойте, я попробую». Подошел к камню да как двинет его ногою — камень ажно 
загудел, покатился на другую сторону сада и переломал много всяких деревьев. 
Под тем камнем подвал открылся, в подвале стоят три коня богатырские, по стенам 
висит сбруя ратная: есть на чем добрым мо?лодцам разгуляться! Тотчас побежали 
они к царю и стали проситься: «Государь батюшка! Благослови нас в чужие земли 
ехать, самим на людей посмотреть, себя в людях показать». Царь их благословил, 
на дорогу казной наградил; они с царем простились, сели на богатырских коней и 
в путь-дорогу пустились.
Ехали по долам, по горам, по зеленым лугам, и приехали в дремучий лес; в том 
лесу стоит избушка на курячьих ножках, на бараньих рожках, когда надо — 
повертывается. «Избушка, избушка, повернись к нам передо?м, к лесу задо?м; нам 
в тебя лезти, хлеба-соли ести». Избушка повернулась. Добрые молодцы входят в 
избушку — на печке лежит баба-яга костяная нога, из угла в угол, нос в потолок. 
«Фу-фу-фу! Прежде русского духу слыхом не слыхано, видом не видано; нынче 
русский дух на ложку садится, сам в рот кати?тся». — «Эй, старуха, не бранись, 
слезь-ка с печки да на лавочку садись. Спроси: куда едем мы? Я добренько скажу».
 Баба-яга слезла с печки, подходила к Ивану Быковичу близко, кланялась ему 
низко: «Здравствуй, батюшка Иван Быкович! Куда едешь, куда путь держишь?» — 
«Едем мы, бабушка, на? реку Смородину, на калиновый мост; слышал я, что там не 
одно чудо-юдо живет». — «Ай да Ванюша! За дело хватился; ведь они, злодеи, всех 
приполонили, всех разорили, ближние царства шаром покатили».
Братья переночевали у бабы-яги, поутру рано встали и отправились в путь-дорогу. 
Приезжают к реке Смородине; по всему берегу лежат кости человеческие, по колено 
будет навалено! Увидали они избушку, вошли в нее — пустехонька, и вздумали тут 
остановиться. Пришло дело к вечеру. Говорит Иван Быкович: «Братцы! Мы заехали в 
чужедальную сторону, надо жить нам с осторожкою; давайте по очереди на дозор 
ходить». Кинули жеребий — доставалось первую ночь сторожить Ивану-царевичу, 
другую — Ивану кухаркину сыну, а третью — Ивану Быковичу.

Отправился Иван-царевич на дозор, залез в кусты и крепко заснул. Иван Быкович 
на него не понадеялся; как пошло время за? полночь — он тотчас готов был, взял 
с собой щит и меч, вышел и стал под калиновый мост. Вдруг на реке воды 
взволновалися, на дубах орлы закричали — выезжает чудо-юдо шестиглавое; под ним 
конь споткнулся, черный ворон на плече встрепенулся, позади хорт
[638]
ощетинился. Говорит чудо-юдо шестиглавое: «Что ты, собачье мясо, спотыкаешься, 
ты, воронье перо, трепещешься, а ты, песья шерсть, ощетинилась? Аль вы думаете, 
что Иван Быкович здесь? Так он, добрый мо?лодец, еще не родился, а коли родился 
— так на войну не сгодился: я его на одну руку посажу, другой прихлопну — 
только мокре?нько будет!»

Выскочил Иван Быкович: «Не хвались, нечистая сила! Не поймав ясна сокола, рано 
перья щипать; не отведав добра мо?лодца, нечего хулить его. А давай лучше силы 
пробовать: кто одолеет, тот и похвалится». Вот сошлись они — поравнялись, так 
жестоко ударились, что кругом земля простонала. Чуду-юду не посчастливилось: 
Иван Быкович с одного размаху сшиб ему три головы. «Стой, Иван Быкович! Дай мне 
роздыху». — «Что за роздых! У тебя, нечистая сила, три головы, у меня всего 
одна; вот как будет у тебя одна голова, тогда и отдыхать станем». Снова они 
сошлись, снова ударились; Иван Быкович отрубил чуду-юду и последние головы, 
взял туловище — рассек на мелкие части и побросал в реку Смородину, а шесть 
голов под калиновый мост сложил. Сам в избушку вернулся. Поутру приходит 
Иван-царевич. «Ну что, не видал ли чего?» — «Нет, братцы, мимо меня и муха не 
пролетала».
На другую ночь отправился на дозор Иван кухаркин сын, забрался в кусты и заснул.
 Иван Быкович на него не понадеялся; как пошло время за? полночь — он тотчас 
снарядился, взял с собой щит и меч, вышел и стал под калиновый мост. Вдруг на 
реке воды взволновалися, на дубах орлы раскричалися — выезжает чудо-юдо