ф.
   "О повелитель правоверных, - сказал тогда Али, -  знай,  что  мне  на
каждый год назначено жалованье от Мухаммеда  ибн  Сулеймана  аль-Хашими,
султана Басры, и я отправился к нему по обычаю, и, прибыв к  нему,  уви-
дел, что он собрался выезжать на охоту и ловлю. И я приветствовал его, и
он ответил мне приветствием и сказал: "О ибн Мансур, поедем  с  нами  на
охоту". Но я отвечал ему: "О владыка, нет у меня сил ехать  верхом.  По-
мести меня в доме гостей и поручи придворным  и  наместникам  заботиться
обо мне".
   И он сделал так и отправился на охоту, а мне оказали наивысшее уваже-
ние и угостили меня наилучшим угощеньем. А я сказал себе: "О диво  Алла-
ха! Я уже давно прихожу из Багдада в Басру, но ничего не знаю  в  Басре,
кроме дороги от дворца к саду и от сада ко  дворцу.  Как  не  воспользо-
ваться мне таким случаем и не прогуляться по Басре, если не в этот  раз?
Я сейчас встану и пойду один по городу". И я надел свои самые  роскошные
одежды и пошел гулять по Басре. А тебе известно, о повелитель  правовер-
ных, что в ней семьдесят улиц длиной каждая в семьдесят фарзахов  иракс-
кой мерой, и я заблудился в ее переулках и почувствовал жажду. И я  шел,
о повелитель правоверных, и вдруг вижу большую дверь с двумя кольцами из
желтой меди, и на дверь были опущены красные парчовые занавески, а рядом
с нею стояли две скамьи, а над нею была решетка для виноградных лоз, ко-
торые осеняли эту дверь. И я остановился, разглядывая это, и пока я сто-
ял, я вдруг услышал голос и стоны, исходившим из  печального  сердца,  и
голос этот переливался в напеве и произносил такие стихи:
   "Недугов и напастей вместилище плоть моя,
   Виною тому газель, чей дом и земля вдали.
   О ветры зарудские, что подняли грусть во мне,
   Аллахом, творцом молю, вы в дом заверните мой.
   Газель упрекните вы - укоры смягчат ее,
   Скажите получше вы, когда она будет вам
   Внимать, и о любящих вы речь заведете "с ней.
   Добро сотворите мне по вашей вы милости.
   Намек обо мне вы ей подайте в речах своих:
   "Что сталось с рабом твоим? Его убиваешь ты
   Разлукой, хоть нет вины за ним и послушен он.
   Других не любил душой, без толку не говорил,
   И клятв не нарушил он и не был жесток с тобой?"
   Ответит она улыбкой, скажете мягко вы:
   "Не дурно бы близостью тебе поддержать его,
   Поистине, он в тебя влюблен, как и следует,
   И око его не спит-рыдает и плачет од".
   И если она согласна будет - в том наша цель,
   А если увидите вы гнев на лице ее,
   То ей возразите вы, сказав: "Он неведом нам".
   И я сказал про себя: "Если исполнивший эту песню красив, то он соеди-
нил в себе красоту, красноречие и прекрасный голос".
   Потом я подошел к двери и стал понемногу  приподнимать  занавеску,  и
вдруг увидел белую девушку, подобную луне в  четырнадцатую  ночь,  -  со
сходящимися бровями, томными веками и грудями, как два граната,  и  уста
ее были нежны и подобны ромашке, а рот ее походил на печать Сулеймана, и
ряд зубов играл разумом нанизывающего и рассыпающего, как сказал  о  нем
поэт:
   О жемчуг в устах любимых, кем вложен ты,
   Кто влагу вин и ромашку вложил в уста?
   И кто у зари улыбку взял в долг твою,
   И кто замком из коралла замкнул тебя?
   Ведь всякий, кто тебя увидит, от радости
   Кичится, а кто целует, как быть тому.
   А вот слова другого:
   О жемчуг в устах любимых,
   Будь милостив ты к кораллу,
   Над ним не превозносись ты,
   Ты не был ли найден сирым?
   А в общем, она объяла все виды красоты и стала искушением для  женщин
и мужчин; не насытится видом ее красоты смотрящий,  и  такова  она,  как
сказал о ней поэт:
   Придя, она убивает нас, а уйдет когда,
   Людей в себя влюбленными всех делает.
   Она солнечна, луне подобна, но только ей
   Суровость, отдаление не свойственны.
   Сады Эдема в ее рубашке открыты нам,
   И луна на небе над воротом ее высится.
   И пока я смотрел на девушку через просветы занавески, она вдруг обер-
нулась и увидела, что я стою у двери, и сказала своей невольнице:  "Пос-
мотри, кто у двери". И невольница поднялась и подошла ко мне и  сказала:
"О старец, или у тебя нет стыда, или седина Заодно с  постыдным?"  -  "О
госпожа, - ответил я ей, - что до седины, то о ней мы знаем,  а  что  до
постыдного, то не думаю, чтобы я пришел с постыдным".  -  "А  что  более
постыдно, чем врываться не в свой дом и смотреть на  женщину  из  чужого
гарема?" - спросила ее госпожа. И я сказал ей: "О госпожа, для меня есть
и