Двести пятьдесят шестая ночь

   Когда же настала двести пятьдесят шестая ночь, она сказала: "Дошло до
меня, о счастливый царь, что Алаад-дин  сказал:  "Мой  отец  собрал  мне
пятьдесят тюков товаров и тканей и дал мне десять  тысяч  динаров,  и  я
отправился и ехал, пока не достиг Чащи Львов. И на меня напали кочевники
и забрали мои деньги и тюки; и я вошел в этот город, не зная, где  пере-
ночевать, и увидал это место и укрылся здесь". - "О дитя мое,  -  молвил
старик, - что ты скажешь, если я дам тебе тысячу динаров, и платье в ты-
сячу динаров, и мула в тысячу динаров". - "За что ты дашь мне это, о дя-
дюшка?" - спросил Ала-ад-дин. И старик сказал: "Этот мальчик, который со
мною, сын моего брата, и у его отца никого нет, кроме  него,  а  у  меня
есть дочь, кроме которой у меня никого не было, и зовут ее  Зубейда-лют-
нистка, и она красива и прелестна. Я выдал ее замуж за этого юношу, и он
ее любит, но она ненавидит его, и однажды он не сдержал  клятву,  трижды
поклявшись тройным разводом; и едва только его жена  уверилась  в  этом,
она покинула его. И он согнал ко мне всех людей, чтобы я вернул ему  же-
ну, и я сказал ему: "Это удастся только через  заместителя"  [274].  И  мы
сговорились, что сделаем  заместителем  какого-нибудь  чужеземца,  чтобы
никто не корил моего зятя этим делом, и раз ты чужеземец - ступай с  на-
ми. Мы напишем тебе договор с моей дочерью, и ты проведешь с ней  сегод-
няшнюю ночь, а наутро разведешься с ней, и я дам тебе то,  о  чем  гово-
рил".
   И Ала-ад-дин сказал про себя: "Клянусь Аллахом, провести ночь  с  не-
вестой, в доме и на постели, мне лучше, чем ночевать в переулках и  про-
ходах!" - и  отправился  с  ними  к  кади.  И  когда  кади  взглянул  на
Ала-ад-дина, любовь к нему запала ему в сердце, и он спросил отца девуш-
ки: "Что вы хотите?" - "Мы хотим сделать его  заместителем  этого  юноши
для моей дочери, - отвечал отец девушки, -  и  напишем  на  него  обяза-
тельство дать в приданое десять тысяч динаров. И если  он  переночует  с
нею, а наутро разведется, мы дадим ему одежду в тысячу динаров,  а  если
не разведется, пусть выкладывает десять тысяч динаров".
   И они написали договор с таким условием, и  отец  девушки  получил  в
этом расписку, а затем он взял Ала-аддина с собою и одел его в ту  одеж-
ду, и они пошли с ним и  пришли  к  дому  девушки.  И  отец  ее  оставил
Ала-ад-дина стоять у ворот дома и, войдя  к  своей  дочери,  сказал  ей:
"Возьми обязательство о твоем приданом - я написал тебе договор с краси-
вым юношей по имени Ала-ад-дин Абу-ш-Шамат; заботься же о нем  наилучшим
образом". И потом купец отдал ей расписку и ушел к себе домой.
   Что же касается двоюродного брата девушки, то  у  него  была  управи-
тельница, которая заходила к Эубейделютнистке, дочери его дяди, и  юноша
оказывал ей милости.
   "О матушка, - сказал он ей, - когда Зубейда, дочь моего дяди,  увидит
этого красивого юношу, она после уже не примет меня. Прошу тебя,  сделай
хитрость и удержи от него девушку". - "Клянусь твоей юностью, я  не  дам
ему приблизиться к ней", - отвечала управительница, а затем она пришла к
Ала-ад-дину и сказала ему: "О дитя мое, я тебе  кое-что  посоветую  ради
Аллаха великого; прими же мой совет. Я боюсь для тебя беды от  этой  де-
вушки; оставь ее спать одну, не прикасайся к ней  и  не  подходи  к  ней
близко". - "А почему?" - спросил Ала-ад-дин. И  управительница  сказала:
"У нее на всем теле проказа, и я боюсь, что она заразит твою  прекрасную
юность". - "Нет мне до нее нужды", - сказал Ала-ад-дин. А управительница
отправилась к девушке и сказала ей то же самое, что сказала Ала-ад-дину.
И девушка молвила: "Нет мне до него нужды! Я оставлю его спать одного, а
наутро он уйдет своей дорогой".
   Потом она позвала невольницу и сказала ей: "Возьми столик с  кушаньем
и подай его ему, пусть ужинает"; и невольница снесла Ала-ад-дину  столик
с кушаньем и поставила его перед ним, и Ала-ад-дин ел, пока не  насытил-
ся, а потом он сел и, затянув красивый напев, начал  читать  суру  Я-Син
[275]. И девушка прислушалась и нашла, что его напев похож на псалмы Дави-
да, и сказала про себя: "Аллах огорчил эту старуху, которая сказала, что
юноша болен проказой! У того, кто в таком положении, голос не такой. Эти
слова - ложь на него".
   И потом она взяла в руки лютню,  сделанную  в  землях  индийских,  и,
настроив струны, запела под нее прекрасным голосом, останавливающим птиц
в глубине неба, и проговорила такие стихи:
   "Люблю газеленка я, чей темен и черен глаз;
   Когда он появится, ветвь ивы завидует.
   Меня отвергает он, другая с ним счастлива, -
   То милость господняя: дает, кому хочет, он".
   И Ала-ад-дин, услышав, что она проговорила такие  слова,  запел  сам,
когда закончил суру, и произнес такой стих:
   "Приветствую ту, чей стан одеждою служит ей,
   И розы, в садах ланит привольно цветущие",
   И девушка встала (а любовь ее к юноше сделалась  сильнее)  и  подняла
занавеску; и, увидав ее, Ала-ад-дин произнес такое двустишие:
   "Являет луну и гнется она, как ива,
   Газелью глядит, а дышит как будто амброй,
   И мнится: горе любит мое сердце