лой властью..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Двести двадцать восьмая ночь

   Когда же настала двести двадцать восьмая ночь, она сказала: "Дошло до
меня, о счастливый царь, что аль-Асад увидел себя связанным и побитым, и
причиняли ему боль. И он вспомнил свое прежнее  величие,  и  счастье,  и
славу, и господство и заплакал и произнес, испуская вздохи, такие стихи:
   "Постой у следов жилья и там расспроси о нас -
   Не думай, что мы в жилье, как прежде, находимся
   Теперь разлучитель рок заставил расстаться нас,
   И души завистников о нас не злорадствуют.
   Теперь меня мучает бичами презренная,
   Что сердце свое ко мне враждою наполнила.
   Но, может быть, нас Аллах с тобою сведет опять
   И карой примерною врагов оттолкнет от нас".
   И, окончив свои стихи, аль-Асад протянул руку и нашел у себя в  голо-
вах лепешку и кувшин соленой воды. Он поел немного, чтобы заполнить пус-
тоту и удержать в себе дух, и  выпил  немного  воды  и  до  самого  утра
бодрствовал из-за множества клопов и вшей.
   А когда наступило утро, невольница спустилась к нему и переменила  на
нем одежду, которая была залита кровью и прилипла к его  коже,  так  что
кожа его слезла вместе с рубахой. И аль-Асад закричал и заохал  и  воск-
ликнул: "О владыка, если это угодно тебе, то прибавь мне еще! О господи,
ты не пренебрежешь тем, кто жесток со мной, - возьми же с него  за  меня
должное". И затем он испустил вздохи и произнес такие стихи:
   "К твоему суду терпелив я буду, о бог и рок,
   Буду стоек я, коль угодно это, господь, тебе.
   Я вытерплю, владыка мой, что суждено,
   Я вытерплю, хоть ввергнут буду в огонь гада,
   И враждебны были жестокие и злы ко мне,
   Но, быть может, я получу взамен блага многие.
   Не можешь ты, о владыка мой, пренебречь дурным,
   У тебя ищу я прибежища, о господь судьбы!"
   И слова другого:
   "К делам ты всем повернись спиной,
   И дела свои ты вручи судьбе.
   Как много дел, гневящих нас,
   Приятны нам впоследствии.
   Часто тесное расширяется,
   А просторный мир утесняется.
   Что хочет, то и творит Аллах,
   Не будь же ты ослушником.
   Будь благу рад ты скорому -
   Забудешь все минувшее".
   А когда он окончил свои стихи, невольница стала бить его, пока он  не
потерял сознания, и бросила ему лепешку и оставила кувшин соленой воды и
ушла от него. И остался он одиноким, покинутым и печальным, и кровь тек-
ла из его боков, и он был заковал в железо и далек от любимых.
   И, заплакав, он вспомнил своего брата и прежнее величие..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Двести двадцать девятая ночь

   Когда же настала двести двадцать девятая ночь, она сказала: "Дошло до
меня, о счастливый царь, что альАсад вспомнил  своего  брата  и  прежнее
свое обличие и принялся стонать и жаловаться, и охать и плакать, и, про-
ливая слезы, произнес такие стихи:
   "Дай срок, судьба! Надолго ль зла и враждебна ты
   И доколе близких приводишь ты и уводишь вновь?
   Не пришла ль пора тебе сжалиться над разлученным
   И смягчиться, рок, хоть душа, как камень, крепка твоя?
   Огорчила ты мной любимого, тем обрадовав
   Всех врагов моих, когда беды мне причинила ты,
   И душа врагов исцелилась, как увидели,
   Что в чужой стране я охвачен страстью, один совсем.
   И мало им постигших меня горестей,
   Отдаления от возлюбленных и очей больных,
   Сверх того постигла тюрьма меня, где так тесно мне,
   Где нет друга мне, кроме тех, кто в руки впивается,
   И слез моих, что текут как дождь из облака,
   И любовной жажды, огнем горящей, негаснущим.
   И тоски, и страсти, и мыслей вечных о прошлых днях,
   И стенания и печальных вздохов и горестных.
   Я борюсь с тоской и печалями изводящими
   И терзаюсь страстью, сажающей, поднимающей.
   Не встретил я милосердого и мягкого,