А когда они обнялись, повернувшись лицом к лицу, и прижались  друг  к
другу, казначей связал их и привязал веревками, плача, а затем он  обна-
жил меч и воскликнул: "Клянусь Аллахом, о господа мои, мне  тяжело  уби-
вать вас! Нет ли у вас пожелания, которое бы я исполнил, или  завещания,
которое я бы выполнил, или же послания, которое я бы доставил?" - "Нет у
нас ничего, - сказал альАмджад, - а что касается завещания, - я  завещаю
тебе положить моего брата аль-Асада снизу" а меня сверху, чтобы удар пал
на меня сначала. А когда ты кончишь нас и прибудешь к  царю  и  он  тебя
спросит: "Что ты слышал от них перед смертью?" - скажи  ему:  "Твои  сы-
новья передают тебе привет и говорят, что ты не знаешь, невинны они  или
грешны. Ты убил их, не удостоверившись в их проступке и не рассмотрев их
дела". А потом скажи ему такие два стиха:
   "Знай, женщины-дьяволы, для нас сотворенные, -
   Аллах, защити меня от козней шайтанов! -
   Причина всех бед они, возникших среди людей,
   И в жизни людей земной и в области веры",
   Мы хотим от тебя лишь того, чтобы ты передал отцу эти два стиха,  ко-
торые ты услышал", - сказал альАмджад..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Двести двадцать вторая ночь

   Когда же настала двести двадцать вторая ночь, она сказала: "Дошло  до
меня, о счастливый царь, что альАмджад сказал казначею: "Мы хотим от те-
бя лишь того, чтобы ты передал отцу эти два стиха, которые ты слышал,  и
прошу тебя, ради Аллаха, потерпи с нами, пока я скажу брату еще вот  эти
два стиха".
   И потом он горько заплакал и стал говорить;
   "Цари, ушедшие от нас
   В минувшем, служат назиданьем,
   Ведь сколько этою стезей
   Больших и малых проходило!"
   Услышав от аль-Амджада эти слова, казначей так сильно  заплакал,  что
увлажнил себе бороду, а что до аль-Асада, то его глаза залились слезами,
и он произнес такие стихи:
   "Судьба после самых дел следами их нас сразит -
   Чего же оплакивать тела нам и образы?
   Чем ночь отличается - оплошность, Аллах, прости! -
   От ночи, обманутой рукою превратностей?
   Зажгла против Ибн Зубейда козни свои судьба, [250]
   Хоть в храме у камня он защиты искал себе"
   О, если бы, Амра жизнь избавив за Хариджу,
   Алия избавила судьба за чью хочет жизнь!" [251]
   А затем он окрасил щеку ливнем слез и произнес такие стихи:
   "Поистине, ночь и день природой так созданы,
   Обманы присущи им, и козни, и хитрости.
   Обманное марево - для них только блеск зубов,
   И мрак устрашающий для них лишь сурьма для глаз-
   Проступок пред ночью мой (противен мне нрав ее!) -
   Проступок меча, когда храбрец отступает вдруг".
   А потом он стал испускать вздохи и произнес такие стихи:
   "О стремящийся к жизни низменной, поистине
   Она смерти сеть и вместилище смущении.
   Вот дом - когда смешит тебя сегодня он,
   Ты плачешь завтра, - гибель тому дому!
   Набегам рока нет конца; плененных им
   Не выкупить отвагой благородной.
   Сколь многие, обманчивость презрев судьбы,
   Враждебны стали ей, превысив силы,
   По, щит к ним тылом повернув, она
   В отместку нож их кровью напоила.
   И знай, судьбы удары нас разят,
   Хоть долог срок и лет судьбы не спешен.
   Смотри ж, чтоб жизнь твоя напрасно не прошла
   Неосторожно, по пренебреженью.
   Порви ж любви и желаний узы - найдешь тогда
   Ты верный путь и блаженство тайн высоких".
   И когда аль-Асад окончил эти стихи, он обнял своего брата аль-Амджада
так, что они сделались как бы одним существом, а казначей обнажил меч  и
хотел ударить, но вдруг его конь умчался в пустыню (а  он  стоил  тысячу
динаров, и на нем было великолепное седло,  стоящее  больших  денег).  И
казначей выронил из рук меч и побежал за своим конем..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Двести двадцать третья ночь

   Когда же настала двести двадцать третья ночь, она сказала: "Дошло  до
меня, о счастливый царь, что казначей побежал вслед за конем (а душа его
п