здрей от сильного гнева, он спросил, что с ним. И Камар-азЗаман  расс-
казал ему все, что случилось из-за его сыновей, аль-Амджада и аль-Асада,
и воскликнул: "Вот я иду к ним, чтобы их убить наихудшим образом и  изу-
родовать их самым худшим способом!"
   И царь Арманус, его тесть,  сказал,  тоже  разгневавшись  на  юношей:
"Прекрасно будет то, что ты сделаешь, о дитя мое! Да не благословит  Ал-
лах их и всех детей, которые совершают такие поступки со своими  отцами.
Но только, дитя мое, говорит сказавший поговорку: "Кто не думает о  пос-
ледствиях, тому судьба не друг". Они при всех обстоятельствах твои дети,
и не должно тебе убивать их своей рукой и выпить горечь убийства и  рас-
каиваться в их смерти, когда бесполезно будет раскаяние. Пошли одного из
невольников: пусть он их убьет в пустыне, когда их не будет у тебя перед
глазами. Ведь говорится в поговорке: "Быть вдали от любимого лучше мне и
прекраснее - не видит глаз, не печалится сердце".
   И, услышав от своего тестя,  царя  Армануса,  такие  речи,  царь  Ка-
мар-аз-Заман счел их правильными. Он вложил меч в ножны  и,  вернувшись,
сел на престол царства, я позвал своего казначея (а это был дряхлый ста-
рец, сведущий в делах и превратностях судеб) и сказал ему: "Пойди к моим
сыновьям, аль-Амджаду и аль-Асаду, скрути их  хорошенько,  положи  их  в
сундук и взвали на мула, а сам садись верхом, выезжай с ними на середину
пустыни и зарежь их, и наполни мне два кувшина их кровью и скорее прине-
си мне". И казначей отвечал: "Слушаю и повинуюсь!"
   В тот же час и минуту казначей поднялся и отправился к аль-Амджаду  и
аль-Асаду. И он встретил их по дороге, когда они выходили через  дворцо-
вый проход, одетые в лучшие платья и одежду, чтобы отправиться к  своему
отцу, царю Камар-аз-Заману, и приветствовать его и поздравить с благопо-
лучным возвращением после поездки на охоту. И, увидав  юношей,  казначей
схватил их и воскликнул: "О дети мои, знайте, что я подневольный  раб  и
что ваш отец отдал мне приказание. Послушны ли вы приказанию его?" И они
ответили: ("Да!" - и тогда казначей подошел к ним и скрутил их и положил
в сундуки и, взвалив их на спину мула, выехал с ними из города.
   И он до тех пор ехал с ними в пустыне, пока не приблизился полдень, и
тогда он остановился в глухом пустынном месте. Сойдя  с  коня,  он  снял
сундуки со спины мула и открыл их и вынул оттуда аль-Амджада и альАсада.
И, увидав их, казначей горько заплакал из-за их красоты  и  прелести,  а
потом он обнажил меч и сказал им: "Клянусь Аллахом, о господа мои, тяже-
ло мне совершить с вами скверный поступок, но эти дела мне простительны,
так как я подневольный раб, и ваш отец, царь  Камар-азЗаман,  велел  мне
отрубить вам головы". И юноши сказали ему: "О эмир, делай так, как  при-
казал тебе царь: мы вытерпим то, что судил нам Аллах, великий,  славный,
и ты не ответствен за нашу кровь".
   Затем братья обнялись и простились друг с другом, и  аль-Асад  сказал
казначею: "Ради Аллаха, о дядюшка, не Заставляй меня проглотить  горесть
по моем брате и испить печаль о нем, но убей меня раньше него,  и  будет
мне легче". И аль-Амджад сказал казначею то же, что сказал его  брат,  и
стал его упрашивать, чтобы он убил его раньше брата: "Он моложе меня, не
заставляй же меня вкусить печаль о нем".
   И потом они оба заплакали сильным плачем, сильнее которого не бывает.
И казначей тоже заплакал, глядя на их слезы..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Двести двадцать первая ночь

   Когда же настала двести двадцать первая ночь, она сказала: "Дошло  до
меня, о счастливый царь, что казначей заплакал из-за их плача,  а  потом
братья обнялись и простились друг с другом, и один из них сказал  друго-
му: "Это все - козни обманщиц - твоей матери и моей матери, - и вот воз-
даяние за то, как я поступил с твоей матерью и как ты  поступил  с  моей
матерью. Но нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! По-
истине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся!"
   Аль-Асад обнял своего брата и произнес, испуская вздохи, такие стихи:
   "О ты, к кому я, в страхе сетуя, стремлюсь,
   Лишь ты для всех случайностей прибежище.
   Одна мне хитрость - постучаться в дверь к тебе,
   А отвергнут буду - в какую дверь стучаться мне?
   О ты, чьих благ сокровища в словечке "будь",
   Пошли - ведь благо у тебя все собрано",
   И когда аль-Амджад услышал плач своего брата, он  заплакал  и  прижал
его к груди и произнес такое двустишие:
   "О ты, чья рука со мной всегда не одна была,
   О ты, чьих подарков ряд превыше счисления,
   Всегда, коль постигнут был я рока превратностью,
   Я видел, что за руку ты тотчас меня берешь".
   А после этого аль-Амджад сказал казначею: "Прошу  тебя  ради  единого
покоряющего, царя покрывающего, убей меня раньше моего брата  аль-Асада:
может быть, мой огонь погаснет, не дай же ему разгореться". Но  аль-Асад
заплакал и воскликнул: "Раньше убит буду только я!" - и аль-Амджад  ска-
зал: "Лучше всего будет, если ты обнимешь меня, а я обниму  тебя,  чтобы
меч, опустившись на нас, убил нас разом".