Коль уйдет один, так другой придет тотчас к тебе,
   А другой сказал:
   Глаза мои видели, что двое лежат в пыли,
   Хотел бы я, чтоб они на веки легли мои.
   И Дахнаш с Маймуном стали смотреть на них, и Дахнаш воскликнул: "Кля-
нусь Аллахом, хорошо, о госпожа! Моя любимая красивей!" - "Нет, мой воз-
любленный красивей! - сказала Маймуна. - Горе тебе, Дахнаш, ты слеп гла-
зами и сердцем и не отличаешь тощего от жирного. Разве сокроется истина?
Не видишь ты, как он красив и прелестен, строен и соразмерен? Горе тебе,
послушай, что я скажу о моем возлюбленном, и если ты искренно любишь ту,
в кого ты влюблен, скажи про нее то, что я скажу о моем любимом".
   И Маймуна поцеловала Камар-аз-Замана меж  глаз  многими  поцелуями  и
произнесла такую касыду [221].
   "Что за дело мне до хулителя, что бранит тебя?
   Как утешиться, когда ветка ты, вечно гибкая?
   Насурьмлен твой глаз, колдовство свое навевает он,
   И любви узритской [222] исхода нет, когда смотрит он.
   Как турчанки очи: творят они с сердцем раненым
   Даже большее, чем отточенный и блестящий меч.
   Бремя тяжкое на меня взвалила любви она,
   Но, поистине, чтоб носить рубаху, я слишком слаб.
   Моя страсть к тебе, как и знаешь ты, и любовь к тебе
   В меня вложена, а любовь к другому - притворство лишь,
   Но имей я сердце такое же, как твоя душа,
   Я бы не был тонок и худ теперь, как твой гибкий стан,
   О луна небес! Всею прелестью и красой ее
   В описаниях наградить должно средь других людей.
   Все хулители говорили мне: "Кто такая та,
   О ком плачешь ты?" - и ответил я: "Опишите!" - им.
   О жестокость сердца, ты мягкости от боков ее
   Научиться можешь, и, может быть, станешь мягче ты"
   О эмир, суров красоты надсмотрщик - глаза твои,
   И привратник-бровь справедливости не желает знать.
   Лгут сказавшие, что красоты все Юсуф [223] взял себе -
   Сколько Юсуфов в красоте твоей заключается!
   Я для джиннов страшен, коль встречу их, но когда с тобой
   Повстречаюсь я, то трепещет сердце и страшно мне"
   И стараюсь я от тебя уйти, опасаясь глаз
   Соглядатаев, но доколе мне принуждать себя?
   Черны локоны и чело его красотой блестит,
   И прекрасны очи, и стан его прям и гибок так".
   И, услышав стихи Маймуны о ее возлюбленном, Дахнаш пришел  в  великий
восторг и до крайности удивился..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Сто восемьдесят вторая ночь

   Когда же настала сто восемьдесят вторая ночь, она сказала: "Дошло  до
меня, о счастливый царь, что когда ифрит Дахнаш услышал  стихи  Маймуны,
он затрясся от великого восторга и воскликнул: "Поистине, ты хорошо ска-
зала о том, кого ты любишь и прекрасно описала его, и я тоже обязательно
не пожалею стараний и, как могу, скажу что-нибудь о моей возлюбленной".
   Потом Дахнаш подошел к девушке Будур, поцеловал ее меж глаз  и,  пос-
мотрев на Маймуну и на Будур, свою возлюбленную, произнес  такую  касыду
(а он сам себя не сознавал):
   "За любовь к прекрасной хулят меня и бранят они -
   Ошибаются, по неведенью ошибаются!
   Подари сближенье влюбленному! Ведь поистине,
   Если вкусит он расставание, так погибнет он.
   Поражен слезами, влюбившись, я, и силен их ток,
   И как будто кровь из-под век моих изливается.
   Не дивись тому, что испытывал я в любви своей,
   Но дивись тому, что был узнан я, когда скрылись вы.
   Да лишусь любви я, коль скверное я задумаю!
   Пусть любовь наскучит, иль будет сердце неискренно! -
   И еще слова поэта:
   Опустел их стан и жилища их в долине,
   И повержен я, и элодей мой удалился.
   Я пьян вином любви моей, и пляшет
   В глазах слеза под песнь вожака верблюдов.
   Я стремлюсь к счастью и близости, и уверен я,
   Что блаженство я лишь в Будур найду счастливой.
   Не знаю я, на что из трех стану сетовать,
   Перечислю я, вот послушай, я считаю:
   На глаза ее меченосные иль на стаи ее,
   Что копье несет, иль кудрей ее кольчугу.
   Она молвила (а я спрашивал о ней всякого,
   Кого встречу я из кочевых и оседлых):
   "Я в душе твоей, так направь же взор в ее сторону