о дух вышел из нее, и потом она сказала: "Клянусь Аллахом, мой учитель
с нами, на этом корабле!" - "Клянусь Аллахом, -  воскликнул  хашимит,  -
будь он с нами, я не лишил бы его нашего общества,  так  как  он,  может
быть, облегчил бы то, что с тобой, и мы бы воспользовались твоим пением!
Но то, чтобы он был на корабле, - дело далекое". - "Я не могу играть  на
лютне и менять песни, когда мой господин с нами", - сказала  девушка,  и
хашимит молвил: "Спросим матросов". - "Сделай так!" - сказала  невольни-
ца, и хашимит спросил: "Взяли ли вы с собой кого-нибудь?" - "Нет", - от-
ветили моряки, и я испугался, что расспросы прекратятся, и засмеялся,  и
сказал: "Да, я ее учитель, я учил ее, когда был ее господином". -  "Кля-
нусь Аллахом, это слова моего владыки!" - воскликнула невольница. И слу-
ги подошли ко мне и привели меня к хашимиту, и, увидев меня, он меня уз-
нал и сказал: "Горе тебе! Что с тобой и что тебя поразило, что ты в  та-
ком виде?"
   И я рассказал ему, что со мной случилось, и заплакал, и раздались ры-
данья невольницы из-за занавески, и хашимит со  своими  братьями  горько
заплакал от жалости ко мне, а потом он сказал: "Клянусь  Аллахом,  я  не
приближался к этой невольнице и не сходился с ней и не слышал  ее  пения
до сегодняшнего дня. Я человек, которому Аллах расширил его надел,  и  я
прибыл в Багдад лишь для того, чтобы послушать пение и испросить мое жа-
лованье от повелителя правоверных, и сделал оба дела, и когда я  захотел
вернуться на родину, я сказал себе: "Послушаю багдадское пение!" - и ку-
пил эту невольницу. Я не знал, что вы оба в  таком  состоянии.  Призываю
Аллаха в свидетели: когда эта девушка достигнет Басры, я  ее  отпущу  на
волю и женю тебя на ней и буду выдавать вам столько, что вам  хватит,  и
больше, но с условием, что когда мне захочется  послушать  пение,  перед
девушкой будут вешать занавеску, и она будет петь из-за занавески. А  ты
стал одним из моих братьев и сотрапезников".
   И затем хашимит сунул голову за занавеску и спросил девушку: "Соглас-
на ли ты на это?" И девушка принялась его благословлять и благодарить. И
потом он позвал одного из слуг и сказал ему: "Возьми этого юношу за  ру-
ку, сними с него его одежду, одень его в  роскошные  платья,  окури  его
благовониями и приведи к нам".
   И слуга взял меня, и сделал со мною то, что  велел  его  господин,  и
привел меня к нему, и хашимит поставил передо мной вино, как он поставил
его перед другими, и невольница начала петь на прекраснейший напев, про-
износя такие стихи:
   "Порицали за то меня, что рыдала,
   Когда милый пришел ко мне для прощанья.
   Не вкушали они разлуки, не знают,
   Как сжигает печаль тоски мои ребра.
   Право, знает любовь и страсть лишь печальный,
   Потерявший в кочевье их свое сердце".
   И все пришли в великий восторг, и усилилась радость юноши, - и я взял
у невольницы лютню, - говорил он, - и ударил по ней,  извлекая  прекрас-
нейшие звуки, и произнес такие стихи:
   "Проси дара, коль просишь ты благородных,
   Всегда знавших богатство и изобилье,
   Ибо просьба ко щедрому возвышает,
   Обращенье же к низкому лишь позорит.
   Если ж будет унизиться неизбежно,
   Униженье, прося великих, отбрось ты.
   Возвеличить достойного - не унизит,
   Униженье - коль низких ты возвышаешь".
   И люди обрадовались мне, и радость их усилилась, и  они  пребывали  в
радости и веселье, и то я пел немного, то невольница пела немного,  пока
мы не пристали где-то к берегу. Корабль стал на якорь, и все вышли, и  я
тоже вышел. А я был пьян и сел помочиться, и одолел меня сон, и  я  зас-
нул, а путники вернулись на корабль, и он поплыл с ними вниз по реке,  и
они не знали о моем отсутствии, так как были пьяны. Я отдал  деньги  не-
вольнице, и у меня ничего не осталось, и они уже  достигли  Басры,  а  я
проснулся только от солнечного зноя. И я поднялся в том месте  и  осмот-
релся, но не увидел никого, а я забыл спросить хашимита, как его  зовут,
где его дом в Басре и как о нем узнать. И я впал в  смущенье,  и  оказа-
лось, что моя былая радость о встрече с невольницей - сон. И я не  знал,
что делать, и прошел мимо меня большой корабль, и я вошел  на  этот  ко-
рабль и приплыл в Басру, и я не знал там никого и не знал, где дом хаши-
мита. И я зашел к одному зеленщику и взял у  него  чернильницу  и  бума-
гу..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Восемьсот девяносто девятая ночь

   Когда же настала восемьсот девяносто девятая ночь, она сказала: "Дош-
ло до меня, о счастливый царь, что багдадец,  хозяин  невольницы,  когда
приплыл в Басру, впал ночь в смущение, и он не знал, где дом хашимита.
   "И я зашел к одному зеленщику, - говорил он, - и, взяв чернильницу  и
бумажку, сел и начал писать, и зеленщику понравился  мой  почерк.  И  он
увидел, что на мне грязная одежда, и спросил меня о моем деле, и я расс-
к