клинать его разводом, и другой встал перед ним на  ноги,  и  Нур-аддин
застыдился и взял у садовника кубок и отпил из него глоток, но  выплюнул
его и воскликнул: "Оно горькое!" И садовник сказал ему: "О господин  мой
Нур-ад-дин, не будь оно горьким, в нем не было бы этих полезных свойств.
Разве ты не знаешь, что все сладкое, что едят для лечения, кажется  вку-
шающему горьким, а в этом вине - многие полезные свойства и в  числе  их
то, что оно переваривает пищу, прогоняет огорчение и заботу,  прекращает
ветры, просветляет кровь, очищает цвет лица и оживляет тело. Оно  делает
труса храбрым и усиливает решимость человека к совокуплению, и  если  бы
мы упомянули все его полезные свойства, изложение, право, бы Затянулось.
А кто-то из поэтов сказал:
   Я пил и прощением Аллаха был окружен,
   Недуги свои лечил я, чашу держа у губ.
   Смутили меня - я знал греховность вина давно -
   Аллаха слова, что в нем полезное для людей".
   Потом садовник, в тот же час и минуту, поднялся на ноги и, открыв од-
ну из кладовых под этим портиком, вынул оттуда голову очищенного  сахару
и, отломив от нее большой кусок, положил его в кубок Нур-ад-дина и  ска-
зал: "О господин мой, если ты боишься пить вино из-за горечи, выпей  его
сейчас, - оно стало сладким". И Нур-ад-дин взял кубок и выпил его, а по-
том чашу наполнил один  из  детей  купцов  и  сказал:  "О  господин  мой
Нур-ад-дин, я твой раб!" И другой тоже сказал: "Я один из твоих слуг". И
поднялся третий и сказал: "Ради моего сердца!" И  поднялся  еще  один  и
сказал: "Ради Аллаха, о господин мой Нур-ад-дин, залечи мое  сердце".  И
все десять сыновей купцов не отставали от Нур-ад-дина, пока не заставили
его выпить десять кубков - каждый по кубку.
   А нутро у Нур-ад-дина было девственное  -  он  никогда  не  пил  вина
раньше этого часа - и вино закружилось у него в мозгу, и  опьяненье  его
усилилось. И он поднялся на ноги (а язык его отяжелел, и речь его  стала
непонятной) и воскликнул: "О люди, клянусь Аллахом, вы прекрасны и  ваши
слова прекрасны, и это место прекрасно, но только в нем недостает  хоро-
шей музыки. Ведь сказал об этом поэт такие два стиха:
   Пусти его вкруг в большой и малой чаше,
   Бери его из рук луны лучистой.
   Не пей же ты без музыки - я видел,
   Что даже конь не может пить без свиста".
   И тогда поднялся юноша, хозяин сада, и, сев на мула  из  мулов  детей
купцов, скрылся куда-то и вернулся. И с ним была каирская  девушка,  по-
добная свежему курдюку, или чистому серебру,  или  динару  в  фарфоровой
миске, или газели в пустыне, и лицо ее смущало сияющее солнце: с  чарую-
щими глазами, бровями, как изогнутый лук,  розовыми  щеками,  жемчужными
зубами, сахарными устами и томными очами; с грудью, как слоновая  кость,
втянутым животом со свитыми складками, ягодицами, как набитые подушки, и
бедрами, как сирийские таблицы, а между ними  была  вещь,  подобная  ко-
шельку, завернутому в кусок полотна. И поэт сказал о ней такие стихи:
   И если б она явилась вдруг многобожникам,
   Сочли бы ее лицо владыкой, не идолом.
   А если монаху на востоке явилась бы,
   Оставил бы он восток, пошел бы на запад оп.
   А если бы в море вдруг соленое плюнула,
   То стала б вода морская от слюны сладкою.
   А другой сказал такие стихи:
   Прекраснее месяца, глаза насурьмив, она,
   Как лань, что поймала львят, расставивши сети,
   Ее осенила ночь в прекрасных кудрях ее
   Палаткою из волос, без кольев стоящей.
   На розах щеки ее огонь разжигается
   Душою расплавленной влюбленных и сердцем,
   Когда бы красавицы времен ее видели,
   То встали б и крикнули: "Пришедшая лучше!"
   А как прекрасны слова кого-то из портов:
   Три вещи мешают посетить нас красавице -
   Страшны соглядатаи и злые завистники:
   Сияние лба ее, ее украшений звон
   И амбры прекрасной залах в складках одежд се.
   Допустим, что лоб закрыть она б рукавом могла
   И снять украшения, но как же ей с потом быть?
   И эта девушка была подобна луне, когда она становится полной в четыр-
надцатую ночь, и было на ней синее платье и зеленое покрывало над  блис-
тающим лбом, и ошеломляла она умы и смущала обладателей разума..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Восемьсот шестьдесят седьмая ночь

   Когда же настала восемьсот  шестьдесят  седьмая  ночь,  она  сказала:
"Дошло до меня, о счастливый царь, что садовник того сада привел  юношам
девушку, о которой мы говорили, что она до предела  красива,  прелестна,
стройна станом и соразмерна, и как будто о ней хотел сказать поэт:
   Вот явилась в плаще она голубом к нам,