настыря..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Восемьсот шестьдесят вторая ночь

   Когда же настала восемьсот шестьдесят вторая ночь, она сказала: "Дош-
ло до меня, о счастливый царь, что Зейн-аль-Мавасиф со своими  невольни-
цами выехала из монастыря ночью, и они ехали не переставая и вдруг  уви-
дели шедший караван.
   И они вмешались в караван, и вдруг оказалось, что это караван из  го-
рода Адена, где была Зейн-аль-Мавасиф, и она услышала, что люди в  кара-
ване разговаривают о происшествии с Зейн-аль-Мавасиф и говорят, что  ка-
дии и свидетели умерли от любви к ней и жители города  назначили  других
кадиев и свидетелей и  выпустили  мужа  Зейн-аль-Мавасиф  из  тюрьмы.  И
Зейн-аль-Мавасиф, услышав эти речи, обратилась  к  своим  невольницам  и
спросила свою рабыню Хубуб: "Разве ты не слышишь эти речи?" И Хубуб  от-
ветила: "Если монахи, которые веруют, что опасаться женщин - благочести-
во, пленились любовью к тебе, то каково же положение кадиев, которые ве-
руют, что нет монашества в исламе! Но будем идти на  родину,  пока  наше
дело остается скрытым". И они пошли, силясь идти скорее, и вот  то,  что
было с Зейн-альМавасиф и ее невольницами.
   Что же касается монахов, то,  когда  наступило  утро,  они  пришли  к
Зейн-аль-Мавасиф для приветствия, но увидели,  что  ее  место  пусто,  и
схватила их болезнь во внутренностях их. И первый  монах  разодрал  свою
одежду и начал говорить такие стихи:
   "О Други, ко мне скорей придите! Поистине,
   Расстаться я с вами должен скоро, покинуть вас!
   Душа моя вся полна страданьями от любви,
   А в сердце таятся вздохи страсти смертельные
   По девушке, что пришла и наш посетила край, -
   С ней месяц, на небеса входящий, сравняется.
   Ушла она и меня убитым оставила,
   Стрелою поверженным, что смерть принесла, разя".
   А потом второй монах произнес такие стихи:
   "Ушедшие с душой моей, смягчитесь же
   Над бедным вы и, сжалившись, вернитесь вновь.
   Ушли они, и ушел мой отдых с уходом их.
   Далеко они, но речей их сладость в ушах моих.
   Вдали они, и вдали их стан. О, если бы
   Они сжалились и во сне хотя бы вернулись к нам!
   Они сердце взяли, уйдя, мое и всего меня
   В слезах, потоком льющихся, оставили".
   А потом третий монах произнес такие стихи:
   "Рисует ваш образ и глаза, и душа, и слух,
   И сердце мое - приют для вас, как и все во мне.
   И слово о вас приятней меда в устах моих -
   Течет оно, как течет мой дух в глубине груди.
   И тонким, как зубочистка, вы меня сделали
   От мук, и в пучине слез от страсти потоплен я.
   О, дайте увидеть вас во сне! Ведь, быть может, вы
   Ланитам моим дадите отдых от боли слез".
   А потом четвертый монах произнес такие два стиха:
   "Онемел язык - о тебе скажу немного:
   Любовь - причина хвори и страданий.
   О полная луна, чье место в небе,
   Сильна к тебе любовь моя, безумна!"
   А потом пятый монах произнес такие стихи:
   "Люблю я луну, что нежна и стройна и стан ее тонок - в беде он  скор-
бит,
   Слюна ее схожа со влагой вина, и зад ее тяжкий людей веселит.
   Любовью душа моя к ней сожжена, влюбленный средь
   мрака ночного убит.
   Слеза на щеке точно яхонт, красна, и льется она точно дождь вдоль ла-
нит".
   А потом шестой монах произнес такие стихи:
   "Губящая в любви к себе разлукою,
   О бана ветвь, светило счастья взошло твое!
   На грусть мою и страсть тебе я жалуюсь,
   О жгущая огнями роз щеки своей!
   В тебя влюбленный набожность обманет ли
   И забудет ли поясной поклон и паденья ниц?"
   А потом седьмой монах произнес такие стихи:
   "Заточил он душу, а слезы глаз он выпустил,
   Обновил он страсть, а терпение разорвал мое.
   О чертами сладкий! Как горько мне расстаться с ним.
   При встрече он разит стрелою душу мне.
   Хулитель, прекрати, забудь минувшее -
   В делах любви тебе, ты знаешь, веры нет".
   И остальные патриции и монахи тоже все плакали и произносили стихи, а
ч