смерти; в таком положении его охватил и пожрал огонь. Этого я не видел. После 
того как я узнал умоляющее лицо за решетной, зрителями остались другие, но но я.


Долгое время я каждую ночь видел это лицо за решеткой и считал, что виновен в 
смерти этого человека, как если бы дал ему спички нарочно, чтобы он себя сжег. 
Я и и минуты не сомневался, что меня повесят, если узнают о моем участии в этой 
драме. Все событии, все впечатления тех дней буквально выжжены в моем мозгу, и 
сейчас они вызывают во мне столь же сильный интерес, как тогда вызывали 
оилыюйшио мучения. Стоило кому-нибудь заговорить об этой жуткой истории, и я 
весь превращался в слух и напряженно ловил каждое сказанное слово: ведь я вечно 
ждал и боялся, что меня заподозрят; моя отягощенная совесть так чутко и остро 
ко всему прислушивалась, что часто мне мерещилось подозрение в самых 
безразличных замечаниях, в выражении лиц, жестах и взглядах, но имевших 
никакого значения и все-таки пронизывавших меня дрожью безудержного страха. И 
как скверно становилось мне, когда кто-нибудь совершенно нечаянно, без всякого 
умысла, говорил: «Убийства всегда раскрываются!» Для десятилетнего мальчишки 
это было весьма тяжким душевным бременем.

Все это время я, по счастью, совершенно забывал об одном: у меня была 
неискоренимая привычка говорить во сне. И вот как-то ночью я проснулся и увидел,
 что мой сосед по кровати — мой младший брат — сидит и разглядывает меня при 
свете луны. Я спросил:

— Что случилось?

— Ты столько говоришь, что я спать не могу!

Я сел на постели, душа моя ушла в пятки, а волосы встали дыбом.

— Что я сказал? Живо выкладывай: что я сказал?

— Ничего особенного.

— Ты врешь, ты все знаешь!

— Все? О чем?

— Ты сам знаешь. О том самом.

— Но о чем же? Не понимаю, что ты плетешь. По— моему, ты либо заболел, либо 
спятил с ума. Ну, раз ты проснулся, я попробую заснуть, пока мне не мешают.

Он заснул, а я лежал в холодном поту, и новый ужас вставал среди страшного 
хаоса, который творился у меня в мозгу. Неотвязна была мысль: насколько я выдал 
себя? что он узнал? В какое отчаяние приводила меня неизвестность! Наконец я 
придумал: я разбужу брата и проверю его на выдуманном случае, Я разбудил его и 
сказал:

— Предположи, что к тебе в пьяном виде явился человек…

— Что за ерунда! Я же не бываю в пьяном виде…

— Да не ты, идиот, а другой человек. Предположим, что к тебе явился человек в 
пьяном виде и взял у тебя нож, или томагавк, или пистолет, а ты забыл ему 
сказать, что он заряжен, и…

— А как же можно зарядить томагавк?

— Какой там еще томагавк, я не говорил, что томагавк, я сказал — пистолет. Не 
перебивай ты меня, тут дело серьезное. Тут человека убили!

— Как? У нас в городе?

— Да, у нас в городе.

— Ну, говори же! Я больше ни слова не скажу.

— Ну вот: предположим, ты забыл ему сказать, чтобы он был поосторожнее, потому 
что пистолет заряжен, а потом он ушел и застрелился — баловался пистолетом, 
понимаешь, и, наверно, застрелился случайно, оттого что был пьян. Так вот, как 
по-твоему, это убийство?

— Нет, самоубийство.

— Нет, нет. Я ведь говорю не об его поступке, я говорю о тебе: убийца ли ты, 
если ты ему дал пистолет?

После глубокомысленного раздумья последовал ответ: