того, кто еще недавно в моих глазах был великим, несравненным героем. Плотник 
горячился, потрясал ножом и обрек этого Линча на страшную смерть, по-прежнему 
изрытая торжественные угрозы и пышные слова; но для меня они уже звучали 
впустую: он больше не был для меня героем, он стал просто жалким, глупым, 
разоблаченным вралем. Мне было стыдно за него и стыдно за себя; больше я им не 
интересовался и в мастерскую к нему не ходил. Для меня это было тяжелой 
утратой; ведь он был величайшим героем, какого я знавал. Он, очевидно, обладал 
особым талантом; некоторые воображаемые убийства он описывал до того живо и 
наглядно, что я до сих пор помню все подробности.

Сам Ганнибал изменился не меньше, чем его жители. Теперь это уже не поселок, а 
настоящий город с мэром и муниципалитетом, с канализацией и, наверно, долгами. 
В нем пятнадцать тысяч жителей, — и это деловой и энергичный город, но вымощен 
он не лучше своих западных и южных соседей, где хорошая мостовая и приличный 
тротуар — вещи настолько редкие, что даже когда их видишь, то не веришь в них.

Сейчас Ганнибал — настоящий железнодорожный центр, тут проходит с полдюжины 
железных дорог и выстроен новый вокзал, который обошелся в сто тысяч долларов. 
В мое время у города по было никакой специальности, никакого расцвета торговли; 
пассажирский пароход раз в день высаживал одного пассажира и покупал одного 
сома, а забирал с собой другого пассажира и горсточку груза; зато сейчас 
выросла значительная торговля лесом и много подсобных к ней отраслей. Немало 
денег проходит теперь через руки жителей города.

Медвежий ручей, названныйтак, очевидно, потому, что там вовек не было медведей, 
—сейчас совсем спрятан за островами и материками сложенных штабелями досок, и 
никому, кроме специалиста, не найти его. Регулярно, каждое лето, я тонул в этом 
ручье, и меня оттуда выуживал и откачивал какой-нибудь случайный враг; но 
сейчас в ручье не осталось даже места, где можно было бы утопить человека. 
Ручей в свое время был рассадником простуды и лихорадки. Помню одно лето, когда 
все в городе переболели сразу. Много труб сорвало ветром, и ветер так растряс 
все дома, что город пришлось перестраивать заново. Пропасть, вернее — ущелье, 
между холмом «Прыжок Влюбленных» и холмом к западу от него создана, по мнению 
ученых, действием ледников. Но это ошибка.

В миле или двух ниже Ганнибала есть интересные пещеры. Мне хотелось снова 
посетить их, но я не ушел. В мое время владелец одной пещеры превратил ее в 
мавзолей для своей четырнадцатилетней дочери. Тело бедного ребенка поместили в 
медный цилиндр, наполненный спиртом, и его подвесили в одном из мрачных 
переходов пещеры. Верхняя крышка цилиндра отвинчивалась, и говорят, что часто 
туристы дурного пошиба открывали цилиндр и разглядывали мертвое лицо, отпуская 
разные замечания.



Глава LVI. ЮРИДИЧЕСКИЙ ВОПРОС

Бойня у Медвежьего ручья исчезла; исчезла и маленькая тюрьма (или «кутузка»), 
которая была там раньше. Один из жителей спросил: «А помните, как городской 
пьяница Джимми Финн погиб при пожаре в кутузке?»

Смотрите, как с течением времени, да еще из-за плохой памяти людей, история 
извращается! Джимми Финн не погиб при пожаре — он умер естественной смертью, в 
дубильном чане, отчасти от белой горячки, отчасти от самовозгорания. Когда я 
говорю «естественной смертью», я хочу сказать, что эта смерть была вполне 
естественной для Джимми Финна. А жертвой пожара был не наш житель; это был 
человек пришлый, безобидный, насквозь проспиртованный бродяга. Я знаю об этом 
случае больше, чем все; я знал в те дни слишком много о нем, чтобы сейчас 
вспоминать с удовольствием. Этот бродяга как-то в сырой вечер ходил по улице с 
трубкой в зубах и просил спичек; но ни спичек, ни участия он не увидел, — 
наоборот, толпа злых мальчишек шла за ним следом и забавлялась тем, что 
дразнила его и досаждала ему. Я был с ними; но наконец он так жалобно запросил 
пощады, бормоча какие-то слова об одиночестве и несчастьях, что во мне 
проснулись остатки стыда и чувства справедливости, жившие где-то в глубине души,
 и я пошел и принес ему спички, а потом удрал домой и лег в постель с тяжелыми 
угрызениями совести и в подавленном настроении. Час или два спустя бродягу 
арестовал и запер и кутузке «маршал» — пышное наименование для полицейского, по 
уж таков был его титул. В два часа ночи церковные колокола ударили пожарную 
тревогу, и, конечно, все выскочили на улицу, и я тоже. Бродяга неосторожно 
пользовали л своими спичками: он поджег соломенный тюфяк, и дубовая обшивка 
камеры загорелась. Когда я подоспел к месту пожара, двести человек мужчин, 
женщин и детей уже стояли там плотной толпой, их лица были искажены ужасом, а 
глаза устремлены на решетчатые окна тюрьмы. Вцепившись в железную решетку, 
словно пытаясь вырвать прутья, бродяга отчаянно молил о помощи. Он был похож на 
черную тень на солнечном фоне — такой яркий огонь полыхал за ним. Маршала никак 
не могли найти, а у него был единственный ключ. Спешно сымпровизировали что-то 
вроде тарана, и удары его в дверь зазвучали так ободряюще, что толпа 
разразилась громкими криками «ура», и вео решили, что доброе дело сделано. Но 
случилось не так. Двери оказались слишком крепкими, они не поддались. 
Рассказывали, что бродяга судорожно сжимал перекладины решетки даже после