начала было потрачено побольше времени, мир можно было бы сделать лучше и все 
эти бесконечные поправки и переделки уже не понадобились бы. Но если в спешке 
строишь вселенную или дом, то позднее почти неизбежно обнаружишь, что забыл 
сделать мель, или чулан для щеток, или еще какое-нибудь необходимое 
приспособление, которое приходится пристраивать, каких бы издержек и хлопот это 
ни стоило.

Темные до черноты ночи сопровождали нас вовремя рейса вверх по реке, и когда мы 
приставали к берегу и внезапно заливали деревья потоками сильного 
электрического света, то каждый раз наблюдали забавное явление: сотни птиц 
сразу вылетали из гущи сверкающей зеленой листвы и кружились в белых снопах 
света, и часто певчая птица сначала чирикала, а потом начинала петь. Мы решили, 
что они принимают наш великолепный искусственный рассвет за подлинный.

Рейс на превосходно оборудованном пароходе был исключительно хорош, и мы жалели,
 что он так скоро окончился. Нам удалось, приложив много стараний и энергии, 
отыскать почти всех нашнх старых друзей. Одного все же не хватало: он ушел за 
воздаянием, какое бы оно там ни было, два года тому назад. Но я все о нем 
разузнал. Его пример помог мне понять, какое длительное влияние может иметь в 
жизни самый пустячный случай. Когда он был подручным у кузнеца в нашем поселке, 
а я — школьником, несколько молодых англичан заехали в этот городок и 
задержались на некоторое время; однажды они нарядились с мишурным великолепием 
и изобразили бой на мечах из «Ричарда III» с бешеной энергией и дикими 
выкриками, в присутствии толпы местных мальчишек. Ученик кузнеца присутствовал 
при этом, и театральная отрава пронизала его до костей. Этот большой, неуклюжий,
 необразованный и туповатый парень безнадежно заболел театроманией. Он исчез и 
потом появился в Сент-Луисе. Как-то я встретил его там. Он задумчиво стоял на 
углу улицы, упершись правой рукой в бедро, подперев подбородок большим пальцем 
левой; он нахмурил лоб и наклонил голову, надвинул широкополую шляпу на лоб, 
очевидно воображая, что он — Отелло или еще какой-нибудь герой и что проходящая 
толпа видит его трагическую позу и содрогается.

Я подошел к нему и пытался низвести его с облаков на землю, но безуспешно. 
Однако он вскоре как бы между прочим сообщил мне, что входит в состав труппы 
театра на Уолнат-стрит, — он пытался оказать это с равнодушным видом, но 
притворство было слишком очевидно: он весь светился необузданным восторгом. Он 
оказал, что будет в этот вечер играть одну из ролей в «Юлии Цезаре» и что, если 
я приду, я его увижу. Если я приду! Я ответил, что не пропущу этого зрелища, 
даже если умру.

Я ушел совершенно пораженный и мысленно говорил себе: «Как все это странно. Мы 
всегда считали этого парня дураком, но едва он попал в большой город, где 
столько умных и понимающих людей, как талант, скрытый в этой жалкой оболочке, 
был сразу открыт, оценен и принят с честью».

Но я вернулся в этот вечер из театра глубоко разочарованным и обиженным, потому 
что я не увидел своего героя и не нашел его имени в афишах. Я встретил его на 
улице на следующее утро и, прежде чем я заговорил, он спросил:

— Ты меня видел?

— Нет, тебя ведь там не было.

Он посмотрел на меня с удивлением и разочарованием. он сказал:

— Нет, я был; уверяю тебя, я там был. Я был римским солдатом.

— Которым?

— Как, разве ты не заметил римских солдат, которые стояли в строю сзади и 
иногда маршировали по сцене?

— Ты говоришь о римской армии? Об этих шести бродягах в ночных рубахах и 
сандалиях, с жестяными щитами и шлемами, которые ходили по сцене, наступая друг 
другу на пятки, под команду тонконогого, как паук, чахоточного человека в таком 
же костюме?

— Ну вот! Вот именно! Я был одним из этих римских солдат. Я стоял предпоследним.
 Раньше я всегда стоял последним, но недавно меня повысили.

Ну так вот, мне рассказали, что этот бедняга оставался римским солдатом до 
конца жизни — в течение тридцати четырех лет. Иногда ему давали «говорящую 
роль», но не сложную. Ему еще можно было поручить выйти и сказать: «Милорд, 
карета подана», но если пробовали добавлять к этому еще хоть одну-две фразы — 
его память не выдерживала, и он делал промах. И все же бедняга терпеливо более 
чем тридцать лет учил роль Гамлета и жил и умер, твердо веря, что когда-нибудь 
его пригласят на эту роль!

Вот что вышло из мимолетного посещения молодыми англичанами нашего городка так 
много лет тому назад. Какие прекрасные подковы мог бы делать этот человек, если