всегда стараются отодвинуть всякое событие как можно дальше в прошлое, чтобы 
новички как можно острее чувствовали, что они новички, и еще острее завидовали 
старшим. И до чего эти мирные лысые дяди хвастались, и чванились, и врали, 
отодвигая события на десять, пятнадцать, двадцать лет, и до чего были довольны, 
видя, какое впечатление они производят на восхищенных, полных зависти юнцов!

И вдруг в эту восхитительную минуту статная фигура капитана Айсайи Селлерса, 
этого настоящего, единственно подлинного Сына Древности, торжественно 
приближается к ним. Представьте себе, какое сразу наступало молчание. И 
представьте себе чувства этих «стариков» и восторг их недавних слушателей, 
когда престарелый капитан начинал ронять случайные и равнодушные замечания, 
вспоминая об исчезнувших островах и рукавах, которые образовались за целое 
поколение до того, как самый старый из всех этих лысых дядей впервые вошел в 
лоцманскую рубку.

Много-много раз этот старый моряк появлялся на сцене таким образом и 
распространял вокруг себя печаль и унижение. Если верить лоцманам, он всегда 
относил свои рассказы об островах к неясному далекому прошлому реки; никогда он 
не упоминал об одном и том же острове дважды, и никогда он не говорил о тех 
островах, какие существуют теперь, и не называл нх таким именем, какое самый 
старый из присутствующих мог когда-либо слышать. Если верить лоцманам, то он 
всегда особенно добросовестно относился к мелким подробностям: так, он никогда 
не говорил просто о штате Миссисипи, например, а всегда добавлял: «Когда штат 
Миссисипи был там, где сейчас Арканзас», Никогда он не говорил о Луизиане или 
Миссури вообще, чтобы этим создать у вас неправильное впечатление; нет, он 
всегда говорил: «Когда Луизиана была выше по реке», или: «Когда Миссури был на 
иллинойсском берегу».

Старый джентльмен не отличался особыми литературными интересами или 
способностями, но он, бывало, набрасывал коротенькие статейки с простыми 
практическими сведениями о реке, подписывал их «Марк Твен» и отправлял в 
новоорлеанский «Пикайюн». Они касались уровня воды, общего состояния реки и 
были точны и очень ценны; и в этом отношении — ничего язвительного в них не 
было. Но, говоря о состоянии реки на сегодняшний день, капитан вполне был 
способен бросить вскользь замечание о том, что он в первый раз видит такую 
высокую или такую низкую воду в данном пункте за последние сорок девять лет; 
иногда он упоминал об острове таком-то и в скобках вставлял замечание: «исчез, 
если не ошибаюсь, в 1807 году». И эти стародавние воспоминания были горьким 
ядом для других старых лоцманов, и они осыпали статейки «Марка Твена» 
беспощадными насмешками.

Случилась так, что одна из этих заметок[23 - Подлинник этой заметки, написанный 
рукою капитана, мне переслали из Нового Орлеана. Вот что она гласит:«Виксберг, 
4 мая 1859 года.Для блага граждан Нового Орлеана сообщаю свое мнение. Вода ныне 
стоит выше, чем наблюдалось с 1815 года. Мое мнение таково: вода, несомненно, 
зальет фута на четыре Кэнэлстрит к 1 сего июня. Плантация миссис Тернер у 
острова Большая Глыба уже под водой, чего по бывало с 1815 года. А. Селлерс». 
(Прим. автора.).] легла в основу моей первой газетной статья. И высмеял 
капитана крепко, очень крепко, разогнан свою фантазию слов на восемьсот или 
даже на тысячу. Был я в то время еще «щенком». Я показал свое произведение 
нескольким лоцманам, и они поторопились отправить его в печать в новоорлеанскую 
«Тру Делта». Это было очень жаль: никому никакой пользы статья не принесла, но 
глубоко уязвила сердце славного человека. Никакой злобы в этой чепухе не было, 
но в ней была насмешка над капитаном. В ней была насмешка над человеком, для 
которого это было неожиданно, странно и страшно. Я тогда не знал, — хотя знаю 
теперь, — что нет большего страдания, чем страдание обыкновенного гражданина, 
впервые ошельмованного в печати.

Капитан Селлерс оказал мне честь, начав глубоко ненавидеть меня с этого дня. 
Когда я говорю: «оказал мне честь» — это не пустые слова. Это была настоящая 
честь — занимать мысли такого большого человека, как капитан Селлерс, и у меня 
хватило ума оценить ее и гордиться ею. Большая честь — пользоваться любовью 
такого человека, но еще большая честь — быть предметом его ненависти, потому 
что он любил десятки людей, но никогда он не сидел ночи напролет, предаваясь 
ненависти к кому-нибудь другому, кроме меня.

Он никогда в жизни больше не напечатал ни одной заметки и никогда в жизни 
больше не подписывался «Марк Твен». Когда телеграф принес известие о его смерти,
 я находился на Тихоокеанском побережье. Я был новоиспеченным журналистом, и 
мне нужен был псевдоним; тоща я конфисковал брошенный псевдоним старого моряка 
и сделал все что мог, чтобы это имя стало тем же, чем было в руках старика, — 
знаком, символом, порукой в том, что все подписанное так — твердокаменная 
истина; удалось ли мне достичь этого, решать мне самому будет, пожалуй, 
нескромно.

Капитан законно гордился своей профессией и безгранично любил ее. Он заказал 
себе памятник и держал его у себя, пока не умер. Теперь этот памятник стоит над 
могилой, на кладбище Бельфонтэн, в Сент-Луисе. Это мраморная фигура, 
изображающая его у штурвала; памятник достойно выдержит любую критику, потому 
что изображает человека, который при жизни, если бы этого требовал долг, скорей