у камина.

Как-то вечером в клубе один господин, обратись ко мне, сказал конфиденциально:

— Вы, конечно, заметили, что мы почти всегда толкуем о войне. Это не потому, 
что нам не о чем больше разговаривать, а потому, что ничто другое не интересует 
нас так сильно. И есть еще причина: во время войны каждый из нас лично перенес, 
кажется, все виды.человеческих испытаний, — следовательно, о каком бы 
постороннем предмете вы ни заговорили, кто— нибудь из слушателей непременно 
(вспомнит о чем-либо случившемся во время войны и захочет рассказать об этом. 
Так разговор постоянно возвращается к войне. Вы можете пытаться как угодно 
поддерживать разговор на другие темы, и мы примем в нем участие и будем вас 
поддерживать, но результат получится один: любая выбранная наугад тома 
расшевелит в памяти каждого из присутствующих воспоминания о войне, — он станет 
молчалив, и беседа, вероятно, замрет, потому что невозможно говорить о бледных, 
незначительных вещах, когда у вас в голове вспыхивают оггаонно-яркие факты или 
представления и вы горите желанием поделиться ими.

Несколько поодаль от нас сидел поэт, и вот он заговорил о луне.

Джентльмен, беседовавший со мной, заметил вполголоса:

— Ну вот, луна, например, мало имеет общего с войной, но увидите, что и она 
кому-нибудь напомнит о войне,—не пройдет и десяти минут, как луна будет 
позабыта!

Поэт говорил, что он наблюдал нечто, удивившее его: ему показалось, будто здесь,
 у экватора, свет луны гораздо сильнее, ярче, чем на севере; ему показалось, 
что, когда он приезжал в Новый Орлеан много лет тому назад, луна…

Тут его перебивают с другого конца комнаты:

— Погодите, я вам объясню это. Мне ваши слова напомнили один случай. Со времени 
войны все изменилось — одно к лучшему, другое — к худшему; но есть такие и ри 
рожденные ворчуны, которые вшдят только одну перемену к худшему. Я знавал одну 
такую старуху негритянку. Один молодой человек из Нью-Йорка сказал при ней: 
«Какая у вас здесь чудная луна». Она вздохнула и сказала: «Эх, милый мой, 
благослови вас бог, — посмотрели бы вы на эту луну до войны!»

Новая тема иссякла. Но поэт попытался возобновить разговор и снова упомянул о 
луне.

Последовал короткий диспут о том, действительно ли существует разница между 
лунным светом на севере и на юге — или это только кажется. От лунного сияния 
разговор незаметно перешел на искусственные методы рассеивать темноту. Тут 
кто-то вспомнил, что когда Фаррагет подходил темной ночью к Порт-Гудзону, он, 
не желая облегчать прицел артиллерии южан, не зажигал боевых огней, а выкрасил 
палубы всех своих судов в белый цвет, так что создал тусклое, но достаточное 
освещение, позволявшее его людям довольно легко передвигаться. Тут война снова 
выступила на сцену, а между тем десять минут еще не истекли.

Меня это не огорчило, так как всегда интересно послушать, что говорят о войне 
люди, которые на войне были; разглагольствования же о луне поэта, который на 
ней не был, обычно весьма скучны.

В субботу днем мы отправились в Новый Орлеан, к месту, где на арене происходят 
петушиные бои. Раньше я никогда и не видывал петушиного боя. Там собрались 
мужчины и мальчишки, самые разнообразные по возрасту и цвету кожи, по языку и 
национальности. Но меня поразило отсутствие традиционных грубых физиономий: их 
совсем не было. Если бы не петухи, можно было бы уверить приезжего, что здесь 
молитвенное собрание, а когда бой уже начался — что это религиозный диспут 
(конечно, еслп бы вы сначала завязали глаза вашему приезжему), так как рев был 
потрясающий.

Внутри круга стояли один негр и один белый; остальные все — за чертой. Петухов 
принесли в мешках, и в назначенное время оба владельца вынули их оттуда, 
погладили, приласкали, подтолкнули друг к другу и наконец отпустили. Большой 
черный петух вмиг кинулся на маленького серого и ударил его по голове шпорой. 
Серый не остался в долгу. И тут поднялся многоголосый вопль, который больше не 
умолкал. Прошло немного времени, и я уже ожидал, что петухи вот-вот упадут 
мертвыми; оба они ослепли, были все в крови и так измучены, что то и дело 
падали. Но они не прекращали драпш и не умирали. Негр и белый то и дело 
подбирали их, обтирали, брызгали на них холодной водой и, взяв в рот их головки,
 держали их так с минуту, — вероятно, чтобы теплотой вернуть угасающую жизнь; 
впрочем, не знаю. Затем умирающих птиц снова спускали на землю, и они начинали 
ковылять словно ощупью, волоча крылья, сходились, наносили друг другу наугад 
один-два удара и опять падали в изнеможении.

Конца боя я но видел. Я заставлял себя терпеть зрелище, пока мог, по очень уж 
жаль было смотреть на птиц; и откровению в этом признался, и мы ушли. Нам потом