из красного дерева, если можно купить из железа с серебряной дверной дощечкой и 
бронзовыми ручками, — это гроб. И есть одна только вещь в этом мире, из-за 
которой не приходится потом бегать за покупателем, чтобы он заплатил, — это 
гроб. Ремесло гробовщика? Самое верное дело в христианском мире и самое чистое!

Вот посудите сами: богатый человек требует самый лучший товар, какой у вас 
имеется. И вы можете запросить с пего сколько вздумается и всучить покупку, — 
он не будет торговаться. А когда к вам приходит бедняк, то, если вы его 
хорошенько обработаете, он в лепешку расшибается, чтобы щегольнуть. И в 
особенности женщины. Вот, например, приходит ко мне миссис О'Флаэрти, вдова, — 
утирает глаза, стонет, косится одним глазом из-под носового платка, осматривает 
сквозь слезу мой товар и говорит:

— А сколько бы вы спросили вон за тот?

— Тридцать девять долларов, сударыня, — отвечаю я.

— Да, цена изрядная, что и говорить, но Пат был джентльмен, и похоронить его 
надо как джентльмена, хотя бы мне пришлось от работы без рук остаться. Я возьму 
тот.

— Хорошо, сударыня, — говорю я. — Гроб отличный. Не из дорогих, конечно, но в 
этой жизни нам приходится по одежке протягивать ножки, как говорится. — А когда 
она направляется к выходу, я, как бы мимоходом, замечаю: — Вот этот, с белой 
атласной обнвкой, — просто красота! Но боюсь… да, шестьдесят пять долларов, 
конечно, цена… но все же я счел своим долгом сказать миссис О'Шонесси…

— Вы хотите сказать, что Бриджет О'Шонесси купила точно такой красивый гроб, 
чтобы послать в чистилище своего пьяного черта?

— Да, сударыня,

— Тогда Пат отправится на небо в таком же точно гробу, хотя бы семье О'Флаэрти 
пришлось истратить последнюю копейку! И знаете что, налепите еще ка— ких-нибудь 
украшений, я вам набавлю доллар.

А так как я в доле с извозчичьими дворами, то, конечно, не забываю ввернуть, 
что миссис О'Шонесси наняла кареты за пятьдесят четыре доллара и устроила 
своему Деннису такие пышные похороны, точно он был герцогом или убийцей. Тут, 
конечно, она попадается на удочку и перекрывает О'Шонесси на четыре извозчика и 
один омнибус. Так было, но теперь все переменилось; то есть переменилось у нас 
в городе. Ирландцы, бывало, так разорялись на кареты для похорон, что после 
похорон по два года голодали и ходили в отрепьях; наконец их священник вмешался 
и все это запретил. Он не позволяет теперь им нанимать больше двух извозчиков, 
а иногда — только одного.

— Отлично, — сказал я, — если вы так веселы и жизнерадостны в обыкновенное 
время, то каковы же вы во время эпидемий?!

Он покачал головой.

— Нет, тут вы ошибаетесь, мы эпидемий не любим. Эпидемия — дело недоходное. 
Впрочем, я не совсем то хотел сказать: она невыгодна по сравнению с нормальным 
временем. Неужели вы не догадываетесь почему?

— Нет,

— Подумайте!

— Понятия не имею. Почему же?

— Тут два обстоятельства.

— Ну, какие же?

— Одно — это бальзамирование.

— А другое?

— Другое — лед.

— Как так?

— Видите ли, в нормальное время человек умирает, и его обкладывают льдом, чтобы 
он мог пролежать один, два, может быть три дня и подождать, пока приедут друзья.
 Льда уходит уйма — быстро тает. Мы этот лед оцениваем чуть не на вес золота, а 
за уход за телом дерем втридорога. Ну а когда начинается эпидемия, умершего 
волокут на кладбище, как только он испустит дух. В эпидемию на лед совсем нет 
спроса. То же и с бальзамированием. Когда вам попадается семья, которой 
бальзамирование по карману, — ваше дело в шляпе. Можете указать им шестнадцать