| |
Нельзя сказать, что люди были тонкокожими: у них просто никакой кожи не было,
как будто их ободрали с головы до ног.
Такой была Америка, существовавшая в те годы, когда в постоянном изумлении по
ней следовала эта вереница иностранных наблюдателей; но та Америка уже
давным-давно тихо скончалась, оставив по себе лишь некоторый след. Конечно, мы
ее оплакиваем, как того требует сыновний долг, но все же покойник вполне созрел
для могилы.]
(Опущенная глава…
Характерные черты этой покойной Америки не совсем исчезли и в паше время.
Кое-какие из них остались; одни черты по-прежнему бросаются в глаза, другие
стали куда менее заметны и теряют значение.
В те времена кассиры банков весьма часто совершали тайные ловкие громадные
хищения, удирая затем в Европу, чтобы насладиться своей добычей.
Взяточничество, спекуляция, всяческие мошенничества процветали в Вашингтоне.
Среди членов конгресса можно было найти несколько светлых умов — талантливых
государственных деятелей, людей высоких устремлений и безупречной репутации;
было там двадцать — тридцать человек независимых и мужественных, множество
негодяев, а среди остальных, ничем не приметных людей — несколько честных малых.
Но в общем это учреждение было притоном для воров и чем-то вроде приюта для
умственно-отсталых. И не то чтобы эти воры крали для своего кармана — нет, они
воровали для своих избирателей, выпрашивая бессмысленные и разорительные
ассигнования.
В те дни если известный вам человек представлял своего знакомого просто как
мистера такого-то, его принимали без всякого предубеждения или подозрения, по
еслп бы его представили вам как мистера такого-то — члена конгресса, вы к нему
отнеслись бы точно так же, как и в наше время.
Еще тогда поговаривали, что конгресс превратился в кладбище. Теперь слова стали
делом. У нас уже есть этот уникальный некрополь.
В те старые времена «ни общественное мнение, ни газеты даже общими усилиями ие
могли переубедить конгресс — не имели на него никакого влияния, не оказывали
никакого воздействия, они значили меньше, чем случайный порыв ветра». В наши
дни мы слыхали, как газеты и народ день и ночь требовалп реформы
государственного аппарата, — и без всяких результатов. Слыхали мы, и как люди
всех партий и газеты всех партий возражали против ненужного билля об
эксплуатации рек и гаваней, — и результат был вот каков: конгресс спокойно
принял его, несмотря на весь шум, после чего со всех сторон поднялась такая
яростная буря возмущения, что президент наложил вето на этот законопроект, и
поток благодарностей и похвал затопил всю страну от Тихого до Атлантического
океана, — а на следующий день конгресс безмятежно утвердил билль через голову
президента!
В те давние дни отдельные граждане никакой роли не играли. Редко случалось, что
человек боролся со злом в одиночку. Реформаторы и бунтари либо выступали целой
толпой, либо снделн дома. Одинокие защитники правды вызывали мало сочувствия и
много насмешек. В наши времена ничто не изменилось. Если человек выйдет один
защищать свои права против железнодорожной компании или управления городским
транспортом, если он в одиночку схватится с кондуктором, извозчиком, портье
отеля, билетным кассиром, мелким чиновником или с любым другим организованным
или неорганизованным угнетателем — толпа зрителей предоставит ему справляться
одпому и обычно даже будет над ним насмехаться. В Коннектикуте живет некий
мистер Годвин, и он, совершенно один, вел войну с произволом железнодорожной
компании много лет подряд и, случалось, добивался успеха на пользу всему народу.
Никто ему не помогает, никто его не хвалит, многие над ним издеваются; газеты
пишут о нем и о его борьбе с иронией. Но, несмотря на все, он весьма полезный
гражданин и единственный совершенно незаменимый, ибо он — единственный
гражданин, чья вакансия после его смерти будет пустовать: государство никого на
нее назначить не сможет.
В те незапамятные дни мы считались народом, состоящим из долготерпеливых,
угнетенных, обиженных, глотающих любое оскорбление, добродушных, всё терпящих
моральных трусов, которые готовы были выносить что угодно, лишь бы обошлось без
скандала, лишь бы не стать смешными. Иностранные туристы мягко и учтиво
сообщали о нас ужасно неприятную правду, и их слова тут же подтверждались
фактами. Одинокая, но блистательная борьба мистера Годвина с железнодорожной
компанией — борьба, кончившаяся победой, которая сразу изменила всю
железнодорожную спстему в Америке и заставила служить публике, а не ущемлять ее,
— ясно доказывает, что нация моральных трусов еще существует, ибо произвол, на
который ополчился храбрый мистер Годвин, но крайней мере лет тридцать ежедневно
проявлялся на наших железных дорогах, а его жертвы всякий раз глотали обиду — и
глотали в смиренном молчании. Мы во всем виним угнетателей, однако виноват
главным образом не угнетатель, а угнетенный гражданин: в республике нет места
|
|
