многих дней мы не уставали ими любоваться».

Капитан Бэзил Холл:

«Те области, которые примыкают к Миссисипи и нижней части Луизианы, повсюду 
густо населены плантаторами, разводящими сахарный тростник, и их красивые дома, 
нарядные веранды, аккуратные сады и многочисленные поселки невольников, 
чистенькие и уютные, придают всему речному ландшафту весьма цветущий вид».

Вся вереница туристов рисует одну и ту же отрадную картину. В описаниях, 
сделанных пятьдесят лет тому назад, не придется изменить ин одного слова, чтобы 
точно обрисовать эту местность в ее теперешнем виде, — кроме отзыва об 
«уютности» домиков. Известка с негритянских хижин осыпалась; многие — пожалуй, 
почти все — большие дома плантаторов, некогда сиявшие белизной, потускнели, 
пришли в упадок и имеют запущенный, унылый вид. Это — губительный след войны! 
Двадцать один год тому назад здесь все было нарядно, аккуратно и весело, 
совершенно так же, как и 1827 году, когда «берег» был описан туристами.

Несчастные туристы! Местные жители дурачили их глупыми и нелепыми выдумками, а 
потом потешались над тем, что они верили этим басням и печатали их. Так, миссис 
Троллоп уверили, что аллигаторы, — или крокодилы, как она их называет, — 
страшные чудовища, и подкрепили эти уверения леденящим кровь рассказом о том, 
как одно из этих оклеветанных пресмыкающихся забралось ночью в хижину скваттера 
и сожрало женщину и пятерых детей. Одной женщины было бы совершенно достаточно 
для самого взыскательного аллигатора, но нет — этим лгунам понадобилось еще 
заставить его слопать и пятерых детей. Нельзя себе представить, что шутники 
такого закала могут быть обидчивы, а между тем это так. В наши дни трудно 
понять и ничем нельзя оправдать того приема, который встретила книга серьезного,
 честного, толкового, деликатного, великодушного, доброжелательного капитана 
Бэзила Холла. Рассказ об этом миссис Троллоп, пожалуй, будет интересен читателю.
 Поэтому я поместил его в приложении В,

(Опущенная глава.

Эти путешествующие иностранцы, давно умершие и позабытые, вводят нас в 
удивительно странный мир — странный и как бы нереальный. Мы протираем глаза и 
спрашиваем себя: да полно, Америка ли это? В их книгах описан Нью-Йорк, где 
свиньи бродят по городским улицам и не только никому не уступают дорогу, но и 
толкают пешеходов, а тех, кто не успевает посторониться, обрызгивают грязью и 
даже сбивают с ног; тут Америка как «прибежище угнетенных со всего мира» 
существует лишь в газетах, а на самом деле в сердцах американцев гнездится 
ненависть к пришельцу — невзирая на то, откуда он явился, ненависть настолько 
сильная, что будто бы граждане иностранного происхождения (кроме ирландцев) 
собирали публичные митинги, протестуя против ничем не вызванной бессмысленной 
неприязни; тут большая газета в порыве величественной добродетели 
«обескураживала» женщин-лекторов, срывая их лекции искаженными отчетами, где 
невинные речи лекторши перевирались так, что выглядели непристойно! Тут 
неуважительное замечание по адресу американской «цивилизации», высказанное — 
как бы вы думали, кем — царем? биржевым магнатом? архангелом? какой-нибудь 
другой знаменитостью? — нет, безвестным английским актером, было опубликовано в 
газете, что сразу взбесило всех жителей и вызвало настоящую бурю воззваний с 
требованием к театрам — не выпускать на сцену этого человека, с требованием к 
самому актеру — убраться из страны, которую он так обидел, и с 
подстрекательствами толпы — линчевать его! Тут на пожар сбегались люди и, 
разинув от восторга рты, любовались этим зрелищем, в то время как пожарные, во 
всем параде, совещались и прыскали водой из ярко раскрашенных, но никуда не 
годных насосов, причем тут же дом преспокойно грабили, а кроткая полиция в 
штатском не мешала и не препятствовала грабежу. Тут из шестидесяти четырех 
пожаров девятнадцать былп делом рук поджигателей с целью ограбления, и купцам 
пришлось организовать и оплачивать свою, частную полицию, после того как угасла 
всякая надежда на помощь со стороны тупоумного правительства. Тут иностранцу, 
усомнившемуся, что это самая свободная страна в мире, грозило купанье в пруду, 
тут каждому гражданину — своему или приезжему, — позволившему себе неосторожно 
высказать гуманное порицание священному институту рабовладения, угрожала 
опасность быть вывалянным в дегте и перьях.

Право, это была странная Америка, какую и представить себе трудно. В ней, в 
этой Америке, находилась Филадельфия, где «весь транспорт состоял из ручных 
тачек», и пешеходу приходилось идти посреди улицы, чтобы уступать им тротуары; 
в этой Филадельфии, в штате Пенсильвания (сорок пять лет тому назад), 
душевнобольных держали на цепи в темных пустых погребах, где зимой лежали 
подстилки из соломы вместо постелей, причем праздношатающиеся любители зрелищ, 
прикорнув на снегу, разглядывали несчастных сквозь решетки; там женщина, 
запертая в погреб, «выбивалась из сил от крика», стараясь вырваться из цепей, 
из этого ужаса, а одного умалишенного юношу на долгие годы заперли в деревянный 
сарай, без постели и без огня; в этой Филадельфии толпа сожгла общественное 
здание за то, что там состоялся митинг протеста против рабства; там — семьдесят 
лет тому назад!—царил «закоренелый порок» (!), «хотя, может быть, — продолжает 
наш путешественник, — в Филадельфии и не найдется родителя, который сказал бы 
мне то, что я слыхал от одного почтенного гражданина Нью-Йорка: «Нет у нас в