тьмы египетской. Под стеклянным колпаком от французских часов — большой букет 
окостеневших цветов из трупно-белого воска. В углу — горка в виде пирамиды, на 
ее полках — главным образом безделушки того времени, расставленные с расчетом 
на эффект: раковина, на которой вырезаны слова молитвы «Отче наш»; другая 
раковина — продолговато-овальная, с узкой прямой щелью, длиной в три дюйма от 
одного до другого края, — на ней вырезан портрет Вашингтона, сделанный из рук 
вон плохо: отверстие раковины напоминает рот Вашингтона, и художник должен был 
приноровить к нему все остальное. Эти раковины — память о совершенном много лет 
тому назад свадебном путешествии в Новый Орлеан и посещении французского базара.
 Остальные безделушки — калифорнийские «экспонаты»: кварц с вкрапленной в него 
золотой бородавкой; старинный позолоченный медальон, в котором хранятся локон 
кого-то из предков; кремневые наконечники индейских стрел; пара бисерных 
мокасин — подарок дяди, в свое время пересекшего прерии; три корзиночки из 
квасцов разного цвета — каркасы из проволоки, обсаженной, точно леденцами, 
кубическими кристалликами квасцов, — это художественные достижения молодых 
девиц, двойники и копии таких произведений искусства вы найдете на всех 
этажерках в этой части страны; коллекции засушенных и наколотых на картон 
жучков и бабочек; раскрашенная игрушечная собачка, прикрепленная к подставке: 
если надавить подставку, песик опускает нижнюю челюсть и пищит; сахарный кролик 
— все части тела слились в одно и неразличимы; оловянная медаль в память 
выборов президента; миниатюрный картонный пильщик, который от тепла начинает 
двигаться, когда его сажают на печную трубу; фигурка Наполеона из воска; 
обширная выставка дагерротипов с тусклыми изображениями детей, родителей, 
кузенов, теток и знакомых во всяких позах, кроме естественных, — но на 
дагерротипах на заднем плане еще нет портиков и искусственных, уходящих вдаль 
ландшафтов: они появились позднее, с фотографией; все расплывчатые фигуры на 
дагерротипах богато украшены цепочками и перстнями (металл указан полосками и 
пятнышками ярко-золотеющей бронзы, так что сомнений быть не может); все слишком 
тщательно причесаны, слишком чопорно неподвижны, все чувствуют себя связанными 
в негнущихся парадных туалетах такого покроя, что трудно себе представить, 
чтобы он когда-либо был в моде; муж и жена обыкновенно изображены вместе — он 
сидит, она стоит, положив руку ему на плечо; на лицах у обоих не изгладились за 
все эти прошедшие годы явные последствия торопливого приказания дагерротипщика: 
«Теперь, пожалуйста, улыбнитесь». Над горкой с безделушками — самым священным 
местом, — иа прибитой к стене подставке — акварельное оскорбление, нанесенное 
юной племянницей, которая много лет тому назад приезжала сюда погостить и 
умерла. А жаль: со временем могла бы и раскаяться. Стулья и диван, набитые 
конским волосом, которые все время выскальзывают из-под вас. Оконные шторы из 
лощеной ткани с набивными, ярчайших цветов, молочницами и руинами замков. 
Ламбрекены висят на вычурных кронштейнах из кованой золоченой жести. В спальнях 
— коврики из лоскутков, кровати «с сетками» и с провалом посредине, так как 
сетки недостаточно натянуты; пожелтевшие перины, которые но слишком часто 
проветриваются; стулья с плетеными из камыша сиденьями, качалки — с лубяными; 
на стене зеркало величиной со школьную грифельную доску, в фанерованной раме; 
дедовское бюро; иногда, — но не обязательно, — умывальный таз и кувшин. Медный 
подсвечник, сальная свечка, щипцы для снятия нагара. Больше в комнате ничего 
нет. Ванной в доме не имеется, — и вряд ли здесь побывает гость, который 
когда-либо видывал ванную.

Таковы были дома наиболее видных граждан повсюду, от предместий Нового Орлеана 
до окраины Сент-Луиса. Всходя на один из больших, хороших пароходов, такой 
гражданин словно вступал в новый, чудесный мир: трубы наверху вырезаны в виде 
султана торчащих перьев, а иногда и выкрашены в красный цвет, лоцманская рубка, 
верхняя палуба, нижняя палуба — все обнесено белыми деревянными перилами с 
филигранной резьбой замысловатых узоров. У подъемных стрел верхушки в виде 
золоченых желудей; золоченые оленьи рога над большим колоколом; на кожухе 
колеса иногда какая-нибудь яркая символическая картина. Большая, просторная 
нижняя палуба выкрашена голубой краской, уставлена виндзорскими креслами, 
внутри — вместительные белоснежные каюты. На двери каждой каюты фарфоровая 
ручка и картина масляными красками. Поверху тянется филигранная резьба, 
тронутая позолотой, — всюду, куда ни глянешь. На каждом шагу высокие канделябры,
 каждый — настоящий апрельский ливень сверкающих стеклянных капель. Приятный 
радужный свет, струящийся из цветных стекол в иллюминаторах. Все вместе — 
длинный ослепительный туннель, ошеломляющее и радующее душу зрелище! В дамском 
салоне — уилтонский ковер, розовый с белым, мягкий, как мех, с восхитительным 
узором — огромными цветами. Затем салон для новобрачных (скотина, которой 
принадлежит эта идея, в то время была еще в живых и не повешена) — салон 
новобрачных, претенциозная слащавость которого, конечно, внушала благоговение 
слабому интеллекту славословящего обывателя. В каждой каюте — две удобные 
чистенькие койки, бывало даже и зеркало и удобный стенной шкафчик. А иногда — 
даже умывальный таз и кувшин и половинка полотенца, которую при известном опыте 
удавалось не спутать с сеткой от москнтов; впрочем, обычно эти предметы 
отсутствовали, и пассажиры, сняв пиджаки, умывались у длинного ряда умывальных 
раковин в парикмахерской, где имелись общие полотенца, общие гребенки и общее 
мыло.

Вообразите себе пароход таким, каким я только что вам его описал, и он даже 
покажется вам исключительно великолепным, исключительно нарядным, исключительно 
привлекательным и исключительно удобным. Теперь покройте его слоем древней, 
крепко въевшейся грязи — и это будет тот пароход из Цинциннати, о котором я