| |
безусловно неоспоримо. Если мистер Диккенс сравнивал миссисипские пароходы с
коронными бриллиантами или с Тадж-Махалом, или с Маттерхорном, или с другими
драгоценными и удивительными вещами, которые ему пришлось видеть, то он был
прав — эти пароходы не назовешь великолепными. Но местные жители сравнивали их
с тем, что приходилось видеть им, а при таком мериле, с такой точки зрения —
пароходы, конечно, были великолепны; определение это правильно, здесь ничто не
преувеличено. Население было так же право, как мистер Диккенс, — пароходы были
прекраснее всего, что можно было увидеть на берегах реки. По сравнению с
лучшими особняками и первоклассными отелями всей долины, они несомненно были
великолепны, были «дворцами». Некоторым жителям Нового Орлеана и Сент— Луиса
они, возможно, не казались ни великолепными, ни похожими на дворцы, но для
огромного большинства населения этих городов и для всего населения обоих
берегов от Батон-Ружа до Сент-Луиса это были дворцы; они соответствовали мечте
всякого обывателя о великолепии и удовлетворяли эту мечту.
В каждом городке, в каждой деревне всей обширной полосы ио обе стороны реки
имелся свой «чудо-дом» — лучшее здание, самое красивое здание, особняк, дом
самого богатого и видного из граждан. Описать такой дом легко: просторный двор,
заросший травой, обнесен побеленным забором, который всегда в полной
исправности; от калитки до дверей — вымощенная кирпичом дорожка; дом — большой,
четырехугольный, двухэтажный, рубленый, выкрашенный белой краской, с портиком,
как у греческого храма, — с той разницей, что здесь колонны с каннелюрами и
коринфские капители—лишь трогательная подделка: они сосновые, крашеные; у
входной двери — железный молоток; медная дверная ручка потемнела, давно не
чищена. Внутри — передняя с полом из строганых досок и без ковра; отсюда видна
гостиная (пятнадцать футов на пятнадцать, а иногда пятью — десятью футами
больше) ; неизбежный ковер, посредине — стол красного дерева, на нем лампа с
зеленым бумажным абажуром стоит на чем-то вроде сетки — на так называемой
«салфетке под лампу», связанной из яркой шерсти разных цветов руками дочерей
семейства. Несколько книг, разложенных кучками и поодиночке, в строгом порядке,
по традиционному неизменному плану; среди них Таппер со множеством карандашных
пометок, «Подношения дружбы» и «Венок любви» с их сочными глупостями,
иллюстрированными поблекшими меццо-тинто; а также «Оссиан», «Алонзо и Мелисса»,
иногда «Айвенго» и «Альбом», весь исписанный доморощенными «стихами» из
категории: «Ты душу ранила, которая любила»; два-три
сентиментально-нравоучительных романа, вроде «Пастуха с Солсберийской равнины»
и т. д.; последний номер целомудренного и безвредного «Дамского журнала» Годи с
раскрашенными модными картинками, на которых женщины похожи на восковых кукол:
все с одинаковыми ртами, с губами и глазами одинаковой величины, и из иод
платья каждой женщины ростом в пять футов выглядывают двухдюймовые клинышки,
которые должны изображать половинки ее ступней. Покрытая лаком герметическая
печка (новое и убийственное изобретение) с трубой, проходящей через доску,
которая закрывает вышедший в отставку добрый старый камин. На деревянной полке
над камином — с каждой стороны по большой корзине с персиками или другими
фруктами в натуральную величину, грубо сделанными из гипса или воска и
раскрашенными, чтобы походить на настоящие, но безрезультатно. Посредине над
камином — гравюра: Вашингтон переправляется через Делавэр; на стене у двери —
работа одной из дочек: копня той же картины, вышитая шерстью кричащих цветов, —
произведение искусства, которое заставило бы Вашингтона поколебаться в момент
переправы, если бы он мог предвидеть, к каким последствиям это приведет.
Фортепиано — верней, разбитая кастрюля под видом фортепиано, — на нем ноты,
переплетенные и непереплетенные, а на этажерке рядом: «Битва при Праге»,
«Птичий вальс», «Аркапзасский путник», «Наладь смычок», «Марсельеза», «На
острове пустынном, голом» (Святая Елена), «Разбиты последние звенья», «В ночь
последней нашей встречи был на ней венок из роз», «Уйди, забудь меня, зачем же
омрачать твое чело печалью?», «Были в жизни часы, дорогие навеки», «Давно,
давным-давно», «Дни разлуки», «Жизнь на волнах морских, дом над ревущей
бездной», «Птичка в море»; а на пюпитре раскрыты оставленные томной певицей
ноты: «Плы-и-ви же, серебряный м-е-есяц, и страннику путь ука-а-жи!» — и так
далее. К фортепиано задумчиво прислонилась гитара, — такая гитара сама может
сыграть испанское фанданго, если вы возьмете первую ноту. Бредовое произведение
искусства на стене, изготовленное тут же в доме, — благочестивое изречение,
вышитое цветным гарусом или выложенное из сухих трав: это прародитель имеющихся
в наше время в продаже надписей, вроде: «Благослови, господи, наш дом». На
стене в черных лепных рамах и другие произведения искусства, задуманные и
выполненные дочками, — это мрачные рисунки черным и белым карандашом, чаще
всего пейзажи: озеро, одинокий парусник, окаменелые облака, на берегу деревья
каких-то догеологических эпох, черные, как уголь, пропасти; в углу картины
заметно выделяется имя преступника. Литография «Переход Наполеона через Альпы»,
литография «Могила на Святой Елене». Гравюры на стали Трамбэлла — «Битва при
Бэнкер-Хилле» и «Вылазка из Гибралтара». Гравюры на меди — «Моисей, исторгающий
воду из скалы» и «Возвращение блудного сына». В большой позолоченной раме
масляными красками клевета на семью: папаша держит книгу («Конституция
Соединенных Штатов»); гитара, перевитая голубыми лентами, прислонена к мамаше;
девицы — еще в детском возрасте, в туфельках и панталончиках с фестонами, —
одна прижимает к груди игрушечную лошадку, другая клубком шерсти дразнит
котенка, и обе приторно улыбаются мамаше, а мамаша — им; все свежи, красны, как
сырое мясо, словно с них содрали кожу. Напротив, тоже в золоченой раме, дедушка
и бабушка в возрасте тридцати и двадцати двух лет — чопорные, старомодные, в
высоких воротничках и рукавах с буфами — пучат бледные глаза на фоне сплошной
|
|
