игроки шли за ним по пятам. Меня это обеспокоило. Но когда они проходили мимо 
меня, я слышал, как Бэкус сказал раздраженно, с досадой:

— Да ни к чему это, джентльмены. Я вам уже десять раз твердил и опять говорю, 
что у меня к этому душа не лежит, и я не стану рисковать!

Я успокоился. «У него трезвая голова — он удержится!» — подумал я.

За двухнедельный переход от Акапулько до Сан-Франциско я часто замечал, что 
игроки серьезно толковали о чем-то с Бэкусом, и как-то раз осторожно 
предостерег его. Он самодовольно рассмеялся и сказал:

— Да, да, они порядком пристают ко мне, все уговаривают меня сыграть с ними 
немножко — так просто, для забавы, говорят они. Да господи, ведь мои родители 
не один раз, а тысячу раз наказывали мне остерегаться скотины этой породы.

Наконец к должному сроку на горизонте показался Сан-Франциско. Был 
отвратительный темный вечер, дул сильный ветер, но большого волнения не 
замечалось. Я сидел на палубе один. Около десяти я решил сойти вниз. Из каюты 
игроков вышел кто-то и скрылся в темноте. Я был потрясен, потому что узнал 
Бэкуса. Я обежал по трапу, стал искать его, но не нашел и вернулся на палубу 
как раз вовремя, чтобы увидеть, как он снова входил в это проклятое гнездо 
мошенников. Неужели он в конце концов не выдержал? Я боялся, что это так. Зачем 
он ходил вниз? За мешком с деньгами? Вероятно. Полный дурных предчувствий, я 
подошел к двери. Она была приотворена и, заглянув в щель, я увидел зрелище, 
заставившее меня горько пожалеть, зачем я не постарался спасти моего беднягу 
скотолюба, вместо того чтоб глупо тратить время на чтение и раздумья. Он играл. 
Хуже того — он все время усердно налегал на шампанское, и действие вина уже 
было заметно. Он хвалил «сидр» (так он называл шампанское) и уверял, что теперь 
вошел во вкус и, пожалуй, пил бы его, будь это даже спиртное, потому что оно до 
того вкусно — вкуснее всего, что он когда-либо пробовал. А эти негодяи 
исподтишка обменивались улыбками и подливали во все стаканы, — но в то время, 
как Бэкус добросовестно выпивал свой до дна, они только делали вид, что пьют, и 
выливали вино через плечо.

Я не мог вынести этого зрелища и отошел от двери — попытался отвлечься, следить 
за морем и шумом ветра. Но нет, беспокойство гнало меня обратно к двери каждые 
четверть часа, и всякий раз я видел, как Бэкус пил вино честно и добросовестно, 
а остальные выплескивали свое. Никогда в жизни я еще не проводил такой 
мучительной ночи.

Я надеялся, правда, что мы скоро дойдем до места назначения и тогда игра 
прекратится. Я изо всех сил молил бога, чтобы пароход шел поскорее. Наконец мы 
на всех парах промчались через Золотые Ворота, и сердце мое радостно 
встрепенулось. Я поспешил к двери и заглянул в каюту. Увы, надежды оставалось 
очень мало: глаза у Бэкуса осоловели и налились кровью, потное лицо побагровело,
 речь перешла в бессвязное, плаксивое бормотанье; он пьяно раскачивался в такт 
качанью судна и осушил еще стакан, пока сдавали карты.

Взяв карты, заглянул в них, и его мутные глаза на миг заблестели. Игроки это 
заметили и едва заметными знаками выразили свое удовлетворение.

— Сколько сбрасываете?

— Ни одной, — отвечал Бэкус.

Один из негодяев, по имени Хенк Уайли, сбросил одну карту, остальные — по три. 
Началась игра. До сих пор ставки были незначительные: один-два доллара. Но тут 
Бэкус поставил десять долларов. Уайли, поколебавшись с минуту, «принял» и 
«надбавил» десять долларов. Двое остальных бросили карты.

Бэкус надбавил еще двадцать. Уайли объявил:

— Принимаю и ставлю еще сто! — и с усмешкой потянулся за деньгами,

— Оставьте, — сказал Бэкус с пьяной серьезностью.

— Как, вы хотите сказать, что идете на эту сумму?

— Иду на эту сумму? Конечно, — и покрою ее еще одной сотней.

Оп полез во внутренний карман пальто и достал деньги.

— Ага, так вот вы как играете? Принимаю и ставлю еще пятьсот, — сказал Уайли.

— Ставлю пятьсот сверх, — объявил глупый скотовод и, вытащив деньги, высыпал их 
на остальную груду монет. Троим заговорщикам едва удавалось скрыть ликование.

Теперь они бросили всякую дипломатию и притворство, их голоса зазвучали резко и 
хрипло, а желтая пирамида вырастала все выше и выше. Наконец на столе оказалось